БАЙКИ ИЗ ЖИЗНИ

19810700-RU-Sevastopl-Artur_druzay_1 [1024x768]

КНИГА — ИСТОЧНИК ЗНАНИЙ

После морской Академии получал я погоны в городе Севастополь, на вертолетоносце «Москва». Грезил о писательской славе. Конечно же, сразу побежал в корабельную библиотеку. А там книжки выдавали два «дедушки», тянувшие уже третий год службы.

Встретили меня с глумливой ухмылкой:

— Ты на гражданке баб трахаешь, портвейн хлебаешь, а мы тут на жестянке, как последние мудаки…

Что делать? Отправился к помполиту, человеку, отвечающему за наше культурно-политическое воспитание.

— Значит, не дают? — изумился кряжистый капитан второго ранга.

Приходим в библиотеку.

— Он книжки просил? — тихо спрашивает помполит.

— Просил.

Еще тише:

— Не дали?

— Так точно.

— Отлич-чно! — помполит разворачивается и сначала по морде одному старослужащему, тот шарахается об стеллажи, затем другому.

Увлекался я, кстати, тогда Львом Толстым. Читал о непротивлении злу насилием.

Прижав к груди, я нес в кубрик стопку дорогих сердцу книг. Они  были слегка обрызганы кровью.

БАЛЛАДА О КРАСНОМ ЗНАМЕНИ

Перед торжественным парадом 1 Мая нас, курсантов НВИМУ, долго гоняли по плацу с красными знаменами.

Перед очередной муштрой я был в увольнении, крепко выпил, меня мутило.

Все пошли на плац, я же тихонько со знаменем свернул в лесок, окружающий новороссийское училище.

Выбрал тенечек под раскидистым дубом, положил знамя на травку, да и на знамя прилег.

Проснулся от медного побрякивания колокольчика. Открываю глаза. Вижу над собой огромную морду. Коровью! Вижу и бабушку, владелицу этой животины. Чувствую непереносимую похмельную жажду.

— Бабушка дай молочка! — поднимаюсь со знамени.

— На, сердешный! — милая старушка протягивает мне полулитровую банку густого и теплого молока.

Возвращаюсь в НВИМУ. Меня срочно вызывают к командиру роты по кличке «Гвоздь», мелкому, худому, злому, зато в огромной фуражке с козырьком.

Яростно перекатывает желваки:

— Почему вы отсутствовали на репетиции?

— Я всё объясню. Вышел со всеми. По дороге мне стало дурно с сердце. Вот я свернул в ближний лесок.

— Зачем?

— Я прилег.

— Где прилегли?

— Под дубом.

Пару минут мы молчали. Потом Гвоздь резко спросил:

— Вы — идиот?!

Я лишь повинно склонил голову.

ЗА ЗДОРОВЬЕ МОЛОДЫХ!

Было это в начале 80-х. Новороссийская морская академия. Стипендия двенадцать рублей. Не разгуляешься… Мой же сокурсник, Виталик Сухов нашелся.

Рассказывает:

— Фланирую в субботу мимо разных ресторанов. Выпасаю свадьбу. Запеленговал! Дожидаюсь, когда все дойдут до кондиции, до определенного градуса. Потом захожу в банкетный зал и говорю: «Разрешите выпить за здоровье молодых?» Обычно отвечают: «Садись, морячок!» И вот я сыт, пьян, нос в табаке. Правда, один раз меня вышвырнули в окно. Но это детали…

КОРОННАЯ ОТМАЗКА

Тот же Виталик Сухов узнал, что я за самоволку получил четыре наряда вне очереди.

— А ты отмазывался?

— Как? — изумляюсь я.

— Принцип один. Он очень прост. Надо пороть чудовищную дичь. Вот я однажды иду с бодуна. Останавливает меня начальник строевой подготовки. «Курсант, вы пьяны!» — «Что вы, я просто сидел в троллейбусе и надо мной навис алкаш». — «И?..» — «Он выблевал мне прямо на голову». — «Пшел вон, негодяй!» А ты говоришь, как отмазаться.

ЛЁТЧИК-ИСТРЕБИТЕЛЬ

Приятель по новороссийской морской академии, Саша Кулицкий рассказывал.

— Возвращаюсь из увольнения, понятно, бухой. Смотрю у КПП усиленный наряд, там же капитан третьего ранга, по кличке Бабушка Удава, ужасная, сам знаешь, сволочь. Чувствую, заметут. Озарило! Забираюсь в истребитель. Думаю, как-нибудь перекантуюсь ночь.

— Какой истребитель?

— Ну, памятник, который стоит рядом с бурсой. Героям великой отечественной… Кабина легко открылась. А там кресло из кожзаменителя. Тепло, уютно. Отлично выспался. Утром продираю глаза и вижу, что возле монумента толпится экскурсионная группа. Какие-то школяры мелкого возраста. Экскурсовод им что-то пламенно вешает на уши. Смотрю на часы, надо поторапливаться. Открываю кабину, триумфально спускаюсь. Гюйс развевается. Бескозырка набок…

Девочка с красными бантиками восторженно глядит на меня:

— А я и не знала, что летчики были моряками!

БАБУШКА УДАВА

Новое видео о нешуточных подвигах нашего царя. Он вместе с байкером Хирургом рассекает на мотоцикле «Урал» в Севастополе. Потом благодарит за любовь к родине подельников Хирурга, облаченных в кожаные куртки с заклепками. Мол, молодцы, ребятки. Россия у вас в сердце.

Уж очень ему хочется выглядеть таким же, как они. На нем тоже кожаная куртка с заклепками, черные водолазка и джинсы.

Вспомнился случай из моей жизни в Новороссийской морской академии.

Из самоволки мы, курсанты, возвращались ночью. С парадного входа в общежитие, именуемое экипажем, нельзя заходить. Сразу повяжет дежурный офицер. Поэтому мы обходили здание и свистели братве.

Те опускали нам связанные простыни и как на тросе поднимали нас.

Вот как-то всех подняли. И тут подсуетился капитан второго ранга. Фамилию уж его не помню. Все звали его — Бабушка Удава, как героя советского мультика. Лицом он, видимо, походил на этого удава, или своими повадками.

Для спецоперации наш потенциальный разоблачитель оделся как курсант. Бушлат, мичманка. Кричит:

— Ребята, поднимайте! Я свой!

А сверху ему ответ:

— Не-е-а! Ты не свой… Ты — Бабушка Удава!

Не в этой ли злополучной ситуации оказался наш царь-батюшка?

СТО КРЫСИНЫХ ХВОСТОВ

В 80-х проходил военную практику на вертолетоносце «Москва». Народу аж полторы тысячи. А крыс на порядок больше. Когда экипаж смотрел фильм, крысаки рысью пробегали по верхней плашке экрана. Матросы приветствовали грызунов удалым хохотом и дружным свистом.

И вот капитан бросил клич — за сто крысиных хвостов каждый будет награжден недельным отпуском.

Ох, что же здесь началось! Матросы на свои последние денежки покупали капканы и расставляли повсюду. На камбузе, у торпедных аппаратов, в прачечной, в душе…

Больше всех преуспел матрос Егор Матюшкин. За считанные дни он связал вязанку из девяноста крысиных хвостов. Один из капканов поставил у капитанской рубки. И надо же было в него угодить… самому капитану. Неделю кап-раз хромал.

Словом, вместо недельного отпуска в родной Могилев матрос Матюшкин получил трое суток «губы».

А крыс на вертолетоносце «Москва» стало действительно меньше. И фильмы мы уже смотрели почти без свиста и хохота. Когда картина оказывалась скучноватой — такая тоска!

ГИМН СССР НОН-СТОП

Ходил я по морям-океанам после НВИМУ. Был вторым радистом. Дело происходило на подходе к Кубе.

И вот накануне 7 Ноября помполит, т.е. заместитель капитана корабля по политической части, дает мне маленькое, но ответственное задание.

Говорит:

— 7 Ноября мы будет всей командой поднимать красный стяг. Твоя задача поставить на судовую трансляцию гимн Советского Союза.

— У меня же ночная вахта?

— И чего?! Поставишь пластинку, да и иди дрыхнуть.

Сказано — сделано.

Ставлю пластинку с гимном СССР на судовую трансляцию ровно в 8:00. Блаженно почесываясь, иду спать.

Через полчаса дверь в мой кубрик раскрылась от смачного удара ноги.

Продираю глаза и с изумлением слышу:

— Сволочь! Негодяй! Что ты наделал?

В кубрик мой, изрыгая проклятия, врывается багроволицый помполит.

— Как вы сказали, так я и сделал? Какие претензии?

— А претензии, осёл, те, что гимн на пластинке записан двадцать раз кряду. Мы подняли знамя, только расходиться, он опять, сука, играет. По твоей милости мы простояли на палубе почти полчаса.

— Это не долго.

— Убил бы!..

С этого момента отношения мои с помполитом дали глубокую трещину.

КАПИТАН ВИНОВОЗА

После мореходки попал я по распределению на виновоз «Комсомолец Ленинграда».

Веселенький был корабль. Вся команда вусмерть пьяна. Причем на халяву.

Операция на диво проста.

Ящик опускали в холстяной мешок. Шарахали им о борт. И подставляли таз. Вина — залейся! Все же разбитые бутылки канали в качестве боя при транспортировке.

Переступаю я впервой трап этого дивного судна. Прямо за ним лежит пузатый мужик в тельняшке. Понятно, в дугину бухой.

— Кто это? — спрашиваю у вахтенного, высоко задирая ногу, перешагивая пузана.

— Капитан, мать его…

ПЕННАЯ ВАННА ВО ВРЕМЯ АВРАЛА

Мне повезло, на судне только у меня и капитана были ванны. Отдельного кубрика для второго радиста не нашлось, поэтому меня разместили в амбулатории с кроватью на могучих пружинах, смягчающих последствия качки.

Я был здоров, молод, да еще и с ванной. Мне завидовали. Сам помполит приходил ко мне купаться.

и вот на судне «Комсомолец Ленинграда» проводился учебный аврал. Типа, пробоина по левому борту. Заводим пластырь. Крепим.

Я же перед своей ночной ванной мудро решил, что меня это не колышет.

И вот матюгальник орет: «Учебная тревога! Завести пластырь!», я же развожу в ванне шампунь, блаженно ложусь в пенную купель, из душистой пены торчит только моя голова.

И дверь ванной комнаты медленно открывается. Я вижу огромные, в пол-лица, глаза помполита.

— Ты чего? Ошалел? Учебная же тревога?

— Вахта моя начинается только через 3 часа, — парирую я.

Помполит, не проронив ни словечка, тихо закрыл дверь. И потом, когда бы не столкнулся со мной, смотрел на меня с изумлением, как на диковинное животное, не поддающееся классификации.

НЕЧАЯННЫЙ АГЕНТ КГБ

В начале 80-х годов прошлого века устроился я после своего хождения по морям-океанам в котельную дома отдыха «Валдай». С оторопью рассмотрев мой морской диплом, меня все-таки взяли старшим инженером КИП и автоматики в котельную.

А дом отдыха этот был не простой. Строился он под Иосифа Сталина. Правда, тот сюда так и не добрался. А вот Андрей Жданов, душитель Зощенко и Ахматовой, добрался сюда да и невзначай помер.

Прошли годы. Я в этой котельной на странной должности инженера КИП и автоматики. Делать почти ничего не надо. Только иногда обходить все манометры, проверять их исправность. Работа не бей лежачего.

Публика в котельной подобралась своеобразная. Большую часть трудового дня в комнате отдыха пила портвейн, стуча по столу костяшками домино.

Позвали и меня пить портвейн. Я отказался. И нашел себе пристанище в Красном уголке, на втором этаже, под бюстом Ленина. Большой такой стол под красной бархатной скатертью. Призывающая к трудовым подвигам, стенгазета.

Сижу в Красном уголке. Пишу свои рассказы. Читаю Льва Толстого и Хемингуэя.

Странная эта работа продолжалась недолго. С полгода. Меня не трогали. 150 рублей оклада платили.

Через 10 лет приезжаю в Валдай, встречаю на площади Свободы истопника котельной Виталия.

— Артур, привет! Сколько зим, сколько лет! А я ведь работаю там, где и ты.

— А я где работаю? — обалдеваю.

— В КГБ, конечно! Сидел в Красном уголке котельной, писал на нас отчеты. У нас же Дом отдыха генсеков, президентов.

— Какие отчеты?

— Да ладно дурить! Дело прошлое… А я ведь на службе даже ранен. Пуля в боку прошла. Рядом с почкой. Ничего страшного. Мне медаль дали и внеочередной отпуск.

ПРЕКРАСНЫЙ И ЯРОСТНЫЙ МИР

И вот устроился я инженером КИП и автоматики в котельную дома отдыха «Валдай». Сдружился с истопником Евгением. Прелюбопытная личность! По молодости был служкой в церкви родного Владимира. Весьма недурно играет на саксофоне. Прочел запретную в те советские годы рукопись «Собачьего сердца» Михаила Булгакова.

После смены в котельной мы Женей выпили портвейн «Агдам». Мне нужно было возвращаться в Валдай, а это 20 км от дома отдыха.

— А оставайся-ка ты ночевать у меня? — предлагает Евгений. — Познакомлю со своей любимой супругой, с Наташей. И с пятилетней дочуркой Марусей. Дочка у меня наизусть шпарит стихи Агнии Барто. А Наталка играет на гитаре и поет матерные частушки собственного производства.

Звучало заманчиво. Я смешался.

— Оставайся, оставайся! — Женя обнял меня.

И вот мы перед дерматиновой дверью квартиры на четвертом этаже. Звоним.

Открывает худосочная пигалица. Видимо, Маруська. Тоненькие, беззащитные ножки под юбочкой с Микки-Маусами.

— Дочурка, салют! — мажорно говорит Женя.

Маруся молчит, а потом неожиданным басом отвечает:

— Опять нажрался, скотина!

В коридор врывается большая женщина в лиловом халате. И, ни слова не говоря, хлабысь Женю по лицу.

Из носа моего кореша хлещет кровь. Она заливает кремовую рубаху. Евгений зажимает ноздри, пытаясь остановить поток, говорит:

— Да, проходи, Артур! Не стесняйся… Будь как дома.

И что вы думаете? Мы посидели душевно. Распили литр водки. Маруся ломким голоском читала Агнию Барто, о Тане потерявшей мячик. Наташа под гитару лихо спела матерные частушки. А Женя на саксофоне мастерски исполнил джазовую композицию «Когда святые маршируют».

ТОРЖЕСТВО КУЛЬТУРЫ

После котельной Дома отдыха «Валдай» устроился я методистом в Дом культуры. Располагался он центральной площади районного городка, в бывшей церкви. Обшарпанный вход с огромным плакатом над ним — рабочий, крестьянка и интеллигент в очках, затхлый, пропитанный запахом мочи, зал. Туалет функционировал в очаге культуры ну… не очень.

Моими приятелями здесь стали художник-оформитель Владимир и режиссер Сергей.

Живописец — здоровый парень, острослов, начитанный, умный. Что-то в нем было от Сократа, коий свои философские проповеди произносил на базарной площади в Афинах.

Режиссер — худенький, гнутый, эстет до мозга костей, поклонник Цветаевой и Ахматовой. Он грезил, что в этом заштатном городишке создаст некую театральную Мекку. И на его спектакли будут приезжать эксперты из Лондона, Нью-Йорка, Москвы.

И вот у Сергея первая постановка, Моэм «Луна и грош». Владимиру поручено нарисовать зазывный плакат, он будет размещен у парадного подъезда.

Иду по гулкому, полутемному залу бывшего храма. По каменным плитам иногда пробегали крупные крысы. И вижу картину маслом.

Тощий Сергей держит громадного Володю за грудки:

— Ты почему на плакате написал слово «режиссер» с одной буквой «с»?

Володя задумывается:

— Пойми, Серега! Режиссер в России, как у собаки блох. И все с двумя «с». А ты будешь единственный с одной «с». Это знак высочайшего к тебе почтения.

ПОРТРЕТ ИЛЬИЧА И СТЫРЕННЫЙ РУБЕРОИД

Семейная жизнь моя началась в Туапсе. Тесть — художник-оформитель. Страшно гордился своим козырным произведением. Спрашивал:

— Что ты видишь при входе в наш порт?

— Высотку.

— А на ней?

— Портрет Ильича.

— Моя работа!

И хотя тесть писал маслом классиков марксизма-ленинизма, был ярым антисоветчиком. Как подопьет, так кричит:

— Суки-коммуняки, сгноили Россию!

Как-то вечером позвал меня с собой на дело. Едем на новеньком «Жигуленке». Стройка. Охраны не видно. И огромная гора рубероидов, как это было обычно при достопамятном советском режиме, валяющаяся бесхозно.

— Хватай! — кричит тесть.

— Это же воровство? — мертвею я.

И тогда тесть выдает крылатую фразу:

— Привыкая к нашей жизни, сынок!

СЕКУНДОМЕР

По молодости лет тянул лямку корреспондента в «Новгородском комсомольце». И был там у нас славный курьер, Вася Шмаков. Личность достопримечательная. Зимой и летом он ходил в фуфайке и шароварах, жил в каком-то туберкулезном подвале.

Как-то главному редактор газеты надоел чмошный вид Васи. Он выдал ему сто рублей, со строгим напутствием:

— Пойди и купи себе нормальные брюки, пиджак и рубашку. Ты же позоришь советские органы!

Назавтра Вася появляется в своем обыкновенном, фриковском виде.

— Васенька, что такое? — кидаемся мы к нему.

— Вот! — курьер гордо достает из кармана серебряный секундомер. — Буду засекать время! За сколько я дохожу от редакции до типографии и… обратно.

— А что с одёжей?

Васенька нас уже не слушал. Он приложил секундомер к уху и с блаженной ухмылкой слушал тиканье.

БРЫЗГИ ШАМПАНСКОГО

В конце восьмидесятых годов послали меня в командировку, в город Сольцы.

Приезжаю. Останавливаюсь в гостинице «Садко», рядом с горкомом. Неизбежный монголоидный Ленин с протянутой рукой, усердно обгаженный политнекорректными голубями. Прогалопировала пегая собака на трех ногах.

Гостиница отвечала ландшафту. Электричества, отопления, горячей воды решительно нет. А в полу — дыра. Посмотришь, а там твой плешивый сосед чего-то ходит-бродит. Щеголяет, подлец, в белой майке.

Сходил я в коровник. Взял интервью у доярок-ударниц. Вечером возвращаться в гостиницу, жрать хочется — смерть.

Заглядываю в один магазин. Пусто! В другой… Шаром покати!

В конце концов, прикупил я ржавую банку балтийских килек и… шампанское «Абрау-Дюрсо». Пару пузырей!

И откуда элитное вино взялось в этой медвежьей дыре? Наверно, поддержка Кремлем Нечерноземья.

На ночь глядя, я скушал кильку и шарахнул сразу две склянки игристо-шипучего.

Забрался под солдатское одеяло и стал, от холода стуча зубами, думать об упоительном будущем нашей Отчизны.

— Все будет хорошо! — бормочу я. — Просто бьютифул!

ДОЯРУШКИ

Отправила меня как-то родная газета в дальний колхоз. Там десятиклассницы вместо того, чтобы уехать в город, остались на селе доярками. Был такой популярный тогда комсомольский почин, ни шагу с родной земли.

Приезжаю. В мозгу уже кипит лава горячечных слов статьи. Мол, молодцы! Не предали родимое село! От вековечных корней не оторвались.

Указывают мне аборигены на неказистый домик с полуобрушенной крышей.

Захожу, а там мои доярушки сидят за столом, обильно заваленным немытой посудой, пьют на троих горькую, заедают желтыми пупырчатыми огурцами.

Делаю вид, что ничего не замечаю.

Прошу прийти со мной в коровник, дабы на месте, так сказать, среди живого антуража, взять интервью.

Бухие девицы, вяло переругиваясь, одеваются.

Идем на ферму.

— Туда не поворачивайте, — говорят мне барышни-крестьянки, когда я хотел войти в коровник с правого фланга.

— Почему?

— Там выгребная яма с навозом. Пара буренок уж утонула.

ДОРОГА ЗА ОБЛАКА

С красной корреспондентской корочкой приезжаю в какой-то занюханный колхоз Холмского района. Нищета вопиющая. Через одну — соломенные крыши. Хмельные мужики в чумазых ватниках и ржавой кирзе. Очередь за хлебом в сельпо старушки занимают с шести утра. А до районного центра, хоть до какого-то оплота цивилизации, больше 100 км.

Разговариваю с трактористом:

— А как вы в город попадаете? Слышал, мол, из-за непролазной грязи рейсовый автобус отменили.

— А на раз! — усмехается водила. — Выводишь трактор ближе к ночи на пашню. Заводишь. Направляешь на районный центр, Холм, то бишь. Врезаешь два пузыря водки. И вырубаешься дрыхнуть. А к утру, как глаза продерешь: «Здравствуй, Холм! Привет, родимый!»

ОСКВЕРНЕННЫЕ ПОХОРОНЫ

Это случай мне рассказал журналист из Киева, карикатурный еврей, маленький, пейсатый, с орлиным носом.

Ультра-украинские националисты хоронили своего кумира. Что-то вроде Адольфа Гитлера, но для хохлов. Там подсуетился и наш Сеня. Щелкает фотиком справа-слева.

Оступился, в конце концов, и свалился в могилу.

Наци его из ямы доставали на веревке.

— Артур, — выпучивал на меня Сеня, как черные оливки, глаза, — я думал, они меня там и похоронят. Я же своим падением осквернил святую могилу!

ВОСТОЧНАЯ ФАМИЛИЯ

Звоню на завод, заказываю пропуск.

— Как ваша фамилия?

— Кангин.

— Как?

— Кангин.

— Как?!

— Кан-гин!

— А! — с душевным облегчением. — Так вы кореец?!

БОСЯК И ШВЕДЫ

Для кого-то Сочи — вожделенный рай, для меня же, в конце восьмидесятых, оказалось рабочим местом. Служил замом ответсека краевой газеты «Черноморская здравница».

Поселили меня в славном перепелином совхозе, в поселке Красный Спуск. Диковатое название, согласитесь?

Питался там, по причине скудных финансов, в основном перепелиными яйцами. Жарил себе омлеты из сорока пёстрых яиц. Дешево и сердито.

Спускаюсь как-то из своего горного совхоза, и на меня вдруг обрушивается ураган. Хлынул проливной дождь. Откуда что взялось?

Явился в газету мокрый насквозь. Из ботинок хоть воду выливай. Снял обувку, носки развесил на батарее. Босые ноги сунул глубоко под стол.

И тут, на мою беду, в комнату входит делегация. Как потом оказалось, шведов. Коллеги из Стокгольма. Ведомые нашим седовласым главредом.

Все вскакивают. Лишь я сижу. Пятки-то голые.

Делаю вид, что ожесточенно черчу макет очередного номера.

— Встань! — толкает меня ответсек.

Я сижу.

— Вот, — говорит главред, указывая на меня, — наша славная молодая поросль.

А сам уничтожающе выкатывает глаза.

Шведы пялятся на меня. Я лишь глубже и глубже сую ноги под стол.

Ушла делегация. Главред же вернулся.

— Ты чего? — спрашивает.

— Вот! — показываю я ему босые пятки.

Все рассказал…

Главред долго смеялся. И выписал мне премию за моральные муки.

В Стокгольме моя фотка появилась в местной газете. Причем на ней — все стоят, лишь я угрюмо сижу и что-то черчу. На батарее, в «красном» углу кадра, мои носки.

СОЧИНСКАЯ ФИЕСТА

Редакция газеты «Черноморская здравница» помещалась в огромном здании, со множеством комнат, с просторным зимним садом.

Откуда такая роскошь в провинциальном городке?

— Понимаешь, Артур, — глубоко затягивает беломориной ответсек Зинаида Ефимовна, — приехал к нам как-то премьер-министр Косыгин. Встретился с партийно-хозяйственным активом. Ему после встречи показали редакцию нашей газеты. А она располагалась в подвальном помещении затхлого здания, у Ботанического сада. Косыгин был возмущен. Позвонил в Минфин. И вот мы теперь в дворцовых апартаментах.

Как-то засиделся я на службе. Нужно было сдать верстку следующего номера.

Выхожу ближе к вечеру в коридор. И обалдеваю. Прямо на меня прут полуобнаженные женщины в халатах, в шлепках на босу ногу. Несут чайники, грязную посуду, махровые полотенца.

Спрашиваю Зинаиду Ефимовну, мол, что за фиеста.

А та раздавила бычок в хрустальной пепельнице и пояснила:

— Наши мужики под 50-т будто взбесились. Седина в бороду… Это сразу после въезда в новое здание. Срочно развелись со своими престарелыми женами. Тесно сошлись с молоденькими. Супруги их из дома, понятно, изгнали. Жить бедолагам негде. Вот главред и разрешил им пожить на птичьих правах в редакции. Пока не снимут жилье. У нас-то вон сколько свободных комнат. В подвале есть даже душевые и небольшой бассейн. Резвись сколько влезет. Фиеста!

ТОВАРИЩ ГОРБУНОВ

Служил в «Литгазете», услышал там такую байку.

В застойные времена редактором литературки был Чаковский, заслуженный писатель, орденоносец, член всевозможных президиумов.

Лауреат редко приезжал в издание, далеко не всех сотрудников знал в лицо.

И был там такой ответсек по фамилии Горбунов. Ушел он в отпуск. А в его кресло сел помощник, товарищ Митрофанов.

Приехал Чаковский в литературку. Гордо шествует в кабинет ответственного секретаря. На двери табличка золотом: В.И. Горбунов.

А надо сказать, что у Митрофанова был горб. Большой горб. Сразу заметный.

Величественно вплывает Чаковский:

— Добрый день, товарищ… Горбунов!

Митрофанов чудом удержался, чтобы не задушить творца легендарной «Блокады».

«Наша Канада» (Торонто), 2019

9 мыслей о “БАЙКИ ИЗ ЖИЗНИ”

  1. Срыв масок: фамилия курьера была Хромов. Думаю, ему деанонимизация не повредит. Ему ничто повредить не могло бы 🙂

  2. Виновоз «Комсомолец Ленинграда» и шампань «Абрау-Дюрсо» для «Новгородского Комсомольца» — это надо пережить и штоба выжить — брависсимо!!! понятно как тебе милы периферийные церквухи-развалюхи…

  3. очень понравильсь рассказы….) дык вы естчо и моряман, Артур Батькович??? )))
    респект и уважуха!!!!

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *