УСАТАЯ БАРЫШНЯ

1.

Виктор Мышкин, российский литератор, увенчанный всеми лаврами и регалиями, обожал трепаться по душам с Альфредом Ульевым, гендиром издательства «Кентавр».

— Пойми, Альфред! — Виктор на отлете держал простенькую сигарету «Winston», втайне он упивался своим демократизмом. — Мир сгубят простые люди, с их азбучными мозгами. Русь превращается в многомиллионный зоопарк. Триумф макаки! Впрочем, мы подтягиваемся за пиндосами.

— Виктор Игоревич, — толстенный, смахивающий на моржа, Ульев гигиенической салфеткой вытирал со лба пот, — смотрю я на вас и не догоняю. В какие-то вы играете свои игрища.

— Никаких игр!

— Помилуйте… Вы из потомственной семьи дипломатов. С пеленок, даже в этом сраном СССР, купались в роскоши. Переведены на все иностранные языки, включая бурятский. Какого же вам еще рожна надо?

Мышкин наклонил голову, волосы отливали благородной сединой.

— Мне уже 65, Альфред. Не до шуток. Слава и успех? Всё это морок. Сказочка для идиотов. Деньги? Этот симулякр счастья, обманка. Тень тени. Пойми, я в тупике. Тотальном!

Ульев скривился:

— Уютный тупичок! О таком мечтает каждый русак.

Мышкин в сердцах сломал сигарету, швырнул ее в хрустальную пепельницу.

— Ай, что с тобой говорить!

Альфред открыл шкатулку черного дерева, достал толстенную гавану:

— Угощайтесь. Я иногда балуюсь. Берите-берите. Знаете, вам надо просто влюбиться.

— Подкалываешь?

Гендир поднес Мышкину золотую зажигалку:

— Да она же, любовь, ходит под боком. Моя секретарша, Анжела Петрова. Вашу брутальную прозу, с легким некрофильским душком, обожает.

— Та тихоня? С огромными губами? Губан?

— Она! В тайне призналась мне, что уж давно по вам сохнет.

— Сколько ей лет?

— 22. Живет в подмосковном Томилино. Давайте, я вас по-настоящему познакомлю. Анжела будет так рада.

 

2.

С Анжелой у Виктора сразу срослось. Они гуляли по Арбату и Петровке. Катались на водном трамвайчике по Москве-реке. Собирали в чахлом лесу рыжики-опята. Ходили в Большой театр, слушали «Сильву».

— Я люблю твой запах… — хмурилась Анжела.

— Пахну старым козлом?

— Мудростью!

— Дай-ка я тебя поцелую, мой губан.

Какой же молодчага этот Альфред Ульев! Экую подкатил девку. Витя, позабыв о годах, вышагивал пружинной, почти гусарской походкой. А еще совсем недавно жаловался на спазмы в икрах, жжение в анусе. Он будто откушал молодильных яблочек, выкупался в сказочном парном молоке.

— Одно не понимаю, — Витя прутиком, что рапирой, сбивал бриллиантовую росу с кустов можжевельника, — как ты такая молодая и кудрявая могла попасть под шарм моей депрессивной прозы?

— Вот это-то и подкупило! Мое родовое гнездо в Томилино полно жутких призраков. Сталинщина прокатилась по родне огненным колесом.

— Перебирайся ко мне на Арбат.

— Куда же я дену свою матушку? 43 кошки?

— Наймешь сиделку. Для кошек ангажируем таджиков-узбеков. И вообще, Анжелика, выходи-ка ты за меня замуж!

— Нельзя же так с бухты-барахты.

— Я же не Кощей Бессмертный. Надо торопиться. Возраст что бомба с будильником.

Девица крепко обняла Витю, так обняла, что тот даже слегка задохнулся. Анжела в прошлом году стала чемпионкой в состязаниях дзюдоистов Подмосковья. Руки-ноги стальные.

 

3.

Свадьбу сыграли в ресторане «Прага», неподалеку от Витиного родового гнезда. Из приглашенных были политики и военачальники, олигархи и борцы с олигархией, пришел даже популярный киллер Ерофей Володин, прославившийся своими мемуарами, опубликованными в Иерусалиме и Мекке.

— Многие лета молодым! — поднял пенистый брют Альфред Ульев, гендир издательства «Кентавр», кстати, открытый педик.

— Какая пара! Туз в туз! — искренне вскрикнул Ерофей Володин, из-под полы пиджака у него матово блеснула рукоять пистолета «Магнум».

После торжества хлынуло счастье по нарастающей. Роман Мышкина «Этот душка Сталин» получил превосходную европейскую прессу и раскупался в Париже, Брюсселе, Лондоне и Риме со скоростью дивной. На Евроазиатском пространстве стали даже циркулировать слухи о скорой Нобелевке. Вите позвонил сам президент РФ, предложил возглавить президентский совет по культуре. Мышкин поблагодарил и просил взять тайм-аут.

— И что же их в этом романе подкупило? — Витя на лоджии курил простенькую сигарету «Winston», стряхивал пепел в воспетый Окуджавой арбатский переулок.

Анжела в зале накладывала огуречную маску.

— Опус читабельный. Хотя это первая твоя вещь, которая меня напрягла. Да что напрягла? Просто вызвала бешенство!

— Уточни, сладкая.

Анжела с кошачьей грациозностью ложилась на тахту, закрывала глаза, поверх лица зернистая зеленая масса.

— Ты, Витя, озабочен исключительно красотой стиля. Что говорить, стиль отменный. Набоков в гробу кусает локти-коленки. Но, дружок, нельзя в шутку, со стебом, писать о вампирюге Сталине? Два моих деда расстреляны. Бабка сошла с ума, в полнолуние залезала в голом виде на крышу в Томилино, выла по-волчьи. А твои родственнички именно при отце народов сделали блистательную карьеру.

— Что ж… Таково твое мнение. Я человек толерантный. А ведь Квентин Тарантино и Никита Михалков насмерть сцепились за права экранизации «Душки Сталина».

— Возможно, я не права… Я еще молода и глупа. Давай-ка выпьем и устроим секс-фиесту.

 

4.

И Витя получил Нобелевку, конкурент у него оказался только один, марокканец Анжи-Бей, с надрывом пишущий о психопатических ранах гаремных девушек, ведь султанаты в 21-м веке еще кое-где процветают.

С поздравлениями позвонил сам президент РФ, в сдержанном голосе его явственно вибрировала тревога.

— Меня считают вторым Гитлером-Сталиным, после аннексии Крыма. Это вы мне в пику написали?

— Ни боже мой! Роман — это некий стилистический этюд, в багровых тонах, не более.

— Тогда ничего. Крепко подумайте о моем деловом предложении. Возглавьте наконец совет по культуре! Другой кандидатуры я просто не вижу.

— Дайте мне время разобраться с премией.

— Отдайте деньги на Керченский мост. Вернем с процентами.

— Умоляю вас, не гоните лошадей.

— Думайте. Деньги пока ваши.

Раздался звонок в дверь. Мелодичный такой звонок, валдайский колокольчик. Это Анжела вернулась. Ходила в парикмахерскую, в солярий.

Распахнул врата.

Что такое?!

На пороге, конечно, Анжела Петрова, но в каком виде. Будто только что отыграла заглавную роль в театральной постановке. Больше всего сразили не зеленый френч и высокие яловые сапоги, а рыжие усы, а под ними дымящая трубка.

— Родная, что стряслось?! — пробормотал Витя.

— Лаврентий! — властно, с грузинским прононсом произнесла Анжела. — Проведи, дарагой, меня в кабинет. И принеси мне глобус.

— Какой еще глобус?

— Планеты Земля. Разведчики сообщили мне о плане Барбаросса-2. США хочет захватить Мордовию.

Витя на дрожащих ногах проводил сбрендившую жену в свой кабинет, притаранил ей малахитовый глобус, подаренный ему на 65-летие Союзом писателей. Анжела пару раз шар крутанула. Смахнула слезу. Руки положила на стол, голову на руки и сном младенца заснула.

Мышкин нежно погладил ее золотистые волосы. Зачем же она так их обкорнала? И где она добыла усы? Френч и вишневый чубук? Скорее всего, в театральном магазинчике «Русская маска», что рядком с «Елисеевским».

Что же теперь? Жить с идиоткой?

 

5.

Виктор возил Анжелу к венским и башкирским шаманам, проводил усиленные сеансы иглоукалывания в Шанхае, в Чикаго ее пугали северокорейской бензопилой, филиппинским утюгом и даже русской дыбой. Все напрасно!

Всякое утро она начинала с наклеивания рыжеватых и прокуренных усов, чистила гуталином яловые сапоги, прочищала щеточкой вишневую трубку.

— Может, завяжешь? — на коленях молил ее лауреат Нобелевки.

— Лаврентий Павлович, голубчик, покажи-ка мне сегодняшние расстрельные списки.

Витя ей подсовывал чистый лист веленевой бумаги. Усатая барышня его сосредоточенно изучала.

Мышкин запросто мог бы отделаться от супружеского ярма. Да ведь любовь, младенцы в курсе, сильнее смерти. Вообще сильнее всего. А Витя любит.

В гости к ним пожаловал Альфред Ульев. Глядя на аномалию, поцокал языком, пригубил армянский коньяк.

— Вот вы, Виктор Игоревич, все потешались над моей сексуальной ориентацией, а вона как все обернулось. Значит, Бог есть.

— Иди ты…

— Уж лучше б она лесбиянкой была, чем усатым вождем.

В залу, с попыхивающей трубкой во рту, вошла Анжела. Хлопнула гендира по плечу.

— Маршал Буденный! Сидите-сидите… Один вопрос. Что наши кони супротив танков? Может, их пустить на колбасу? Я о конях, вы понимаете?

— С одной стороны… — пролепетал Ульев.

— А со второй? — напряглась усатая барышня.

— Иосиф Виссарионович, вы со всех сторон правы. Конскую колбасу я горячо приветствую.

Петрова удалилась. Сурово и властно проскрипели яловые сапоги. В узеньких девичьих плечах было нечто триумфаторское.

— Хоть в петлю! — горлово вскрикнул Мышкин.

Ульев ладонью ударил по столу:

— Я знаю, что с этим делать!

 

6.

И зачем только он настрочил этот роман о вожде народов? Писал бы лучше у камина, закутавшись в шотландский плед, о гнусных маленьких человечках. Черт дернул его написать о Сталине!

А Ульев подсказал ему вот что…

Витю спецы МХАТа загримировали под Берию. Лысина, посверкивающее пенсне, лауреатские значки сталинской премии.

Так сказать, клин клином!

Анжела от увиденного занедужила.

Мышкин день и ночь просиживал у ее постели, обтирал ее худенькое (хотя и стальное) тельце водой с уксусом, смазывал грудку барсучьим салом, отпаивал козьим молоком с луговым медом.

— Лаврентий, ввек не забуду… — шептала Анжела.

— Люблю тебя, дурочка.

И что вы думаете? Однажды эту великую любовь заметила фея. Обычная такая фея, средних лет, проживающая на чердаке одного исторически невзрачного арбатского дома.

Фея взмахнула волшебной палочкой, и болезни Анжелы как ни бывало.

Да что болезни!

Свершилось обыкновенное чудо.

Виктор Мышкин сбросил лет тридцать, подтянул живот, расправил богатырские плечи, плешь его мигом заросла, руки-ноги обросли бицепсами-трицепсами.

Анжела напротив чуток повзрослела, груди ее налились, в движениях появилась лебединая плавность, синие глаза стали серьезными и, ей же ей, мудрыми.

— Витенька, что такое? — Анжела с ужасом сорвала с себя рыжие усы вождя народов, сунула в карман.

Мышкин метнулся к огромному зеркалу. Бляха-муха, вновь стал молодым! Гробовая черта, хвала небесам, отодвинулась.

— Мы теперь ровесники, — тихо произнесла Анжела.

Словно предчувствуя счастливый поворот, в гости к ним тут же пожаловал глава «Кентавра», г-н Ульев.

— Друзья мои! Соотечественники! Братья и сестры! — сверкнули в его глазах слезы. — Об этой фантастической метаморфозе вы должны поведать миру. Печатно. Напишите шлягер. Не побоюсь этого слова, бестселлер.

— Расслабься, чувак! — охладил его Мышкин. — Никому ничего не должны.

— Я, как знать, может, напишу поэму в духе Анны Ахматовой, — улыбнулась Анжела. — Прокляну суку Сталина.

— Не проканает! — заломил руки Ульев. — После аннексии Крыма Сталина не замай! Он вроде человека Паука, Бэтмена.

— А я напишу… Для себя! — Анжела вскочила, вытащила из кармана блузки и с яростью растоптала сталинские усы.

Что еще добавить?

Анжела и Витя прожили в любви и согласии 40 лет и померли в один день, в одной теплой постели.

На Поварской, рядом с Домом Литераторов, чудной цитаделью творчества, этой семейной паре поставили памятник из малахита.

Витя стоит во вдохновенной позе с гусиным пером в руках. В ногах его, с ноутбуком, возлежит Анжела, на лбу ее отпечаталась нешуточная дума о судьбах Отечества.

«Убить внутреннюю обезьяну» (издательство МГУ), 2018, «Наша Канада» (Торонто), 2014