Архив рубрики: Девять романов о джинне Ване

С ДЖИННОМ АРМАГЕДДОН ОТМЕНЯЕТСЯ

1.

После нашей победы над экономическим кризисом накатила райская благодать. Да тут подоспела вторая волна кризиса. Армия нищих на площадях жгла костры из картонных коробок. На чадном огне жарила сосиски «Студенческие». Горемычные девушки легкого поведения охотно отдавались за кусок ситного хлеба да глоток «Агдама». Даже самого президента РФ, нашего обожаемого Юрия Абрамкина, охрана пару раз под белы ручки уводила от станции метро «Баррикадная», где он с иконкой «Нечаянная радость» на груди клянчил милостыню на операцию по коррекции мозга.

Пальцы мои сами собой нащупали стальное кольцо в кармане халата. Слегка потерли. Да где там слегка! Потерли с яростью лютой.

Воздух наполнился бодрящим озоном. На горизонте промелькнули грозовые всполохи. И чрез миг в моей хрущевской кухоньке оказался джинн Ваня и полосатая лошадка, точнее, зебра с горбом, легендарный рихтовщик кармы, Горбунок.

Джинн медитативно закурил «Беломор», пыхнул терпким дымком:

— А мне, признаться, ведьма Бругильда слегка надоела. Всё трах да трах… Что с нее возьмешь? Баба-с…

— Мозг как у курицы! — опрометью бросился я обнимать своих подельников.

— Да что тут у вас? — вывернулся из моих объятий Горбунок. — Все так дурно?

— Вторая волна кризиса напоминает Армагеддон.

— Айда со мной в Африку! — буркнула зебра. — Там все катаклизмы по барабану. В оазисах имеется ключевая вода и саксаул. Закон «товар — деньги — товар» не работает. Бородачи Энгельс и Маркс отдыхают.

Ваня задумчиво харкнул в окно:

— Юра, расскажи подробней.

По мере моего повествования рыжие брови Ивана вползали всё выше и выше.

— Скверные дела… — наконец изрек он.

— Твое резюме? — фыркнул Горбунок.

— Погоди, полосатый… Я же в своем Марокко не только миловался с прелестной мегерой, а и читал умные книжки. Пытался уразуметь, почему нам не удается человечество отрихтовать чохом.

— И почему же? — нервически облизнулся я.

Джинн цокнул языком:

— Страдания! Вся закавыка в них. Взять одних русаков… Еще сузим рамки, одних беллетристов. Маяковский с Фадеевым застрелились. Есенин с Цветаевой повесились. Венедикт Ерофеев с Высоцким ухайдакали себя водярой.

— Увы мне увы… — понурилась зебра.

— А есть еще ученые, композиторы, политики, спортсмены… Картинка, блин, та же, — пыхнул беломориной.

— Минутку! — сайгаком вскочил я на табурет, достал с антресолей золоченую коробку с сигарами «Гавана». Подарок самого Фиделя Кастро Рус. — Курнем это. Затопчи вонючую дрянь.

— «Беломор» не тронь! Святое…

— Пойми, элитный дымок натолкнет тебя на горние мысли.

Иван взял сигару, откусил кончик, зашмалил.

— Горних мыслей и так как грязи…

Джинн выпустил изо рта сердечко стодолларового дымка.

— Ничего… Однако, мой табачок горазд забористей… Так вот. Дело даже не в суициде. А в мучениях. Надо посетить випов в их роковые минуты. Так сказать, дорога ложка к обеду. Подкорректировать карму. Заставить глядеть на мир без пессимизма.

— Такое возможно? — ошалел я.

Джинн оскалился:

— Юрик, я в теме. Проштудировал сотни томов. Шопенгауэр, Кант, Спиноза…

Ноздри зебры раздулись, ну прям боевой скакун:

— Докажи!

— Возьмем Высоцкого… Первый «Мерседес» в Москве. Жена — популярная актриса, француженка. Концерт в Голливуде. Феерический успех. А он, как сапожник, квасил.

— В смысле, заливал за воротник? — уточнил Горбунок.

— Именно! Страдал, что его не принимают в чмошный Союз Писателей. Вопиющая глупость… Его шлягеры раздавались почти из каждого окна. Его с восторгом слушали партайгеноссе Кремля и КГБ.

Моя сигара погасла:

— Ваня, мне кажется, ты все упрощаешь. Причина страданий Высоцкого потаенна и смутна.

— Давай-ка, Юрок, у него и спросим.

Джинн крутнулся.

 

2.

Мы оказались на проселочной тропке. Вокруг — хлеба, хлеба… Чуть в отдалении скривившаяся маковка деревенской церквушки. У обочины дороги припаркован мерс. Дряхленький, забрызганный грязью, видавший виды. По стежке же, петляющей сквозь золотые колосья, на четвереньках бежит мускулистый мужчина. Верняком — к собору.

— Все дороги ведут к храму… — вздохнул Горбунок.

— Вот вам Высоцкий, — дернул Иван кадыком.

— Чегой-то с ним? — я поежился.

— Спроси.

— Кхе-кхе… — откашлялся от волнения. Не каждый день удается увидеть легендарного классика. Тем более, бегущего на четырех точках. Среди тучных хлебов. — То-о-ва-а-арищ! На пару слов…

Владимир Семеныч повернул к нам умытое слезами лицо:

— От винта! Я к Богу ползу. Не препятствуй!

Джинн зашмалил «Беломор»:

— А зачем вы вспомнили дальних родственников, приматов? Несподручнее ли передвигаться на своих двоих?

— Уничижение хочу ощутить, — басовито проворчал Высоцкий. — Грехов по горло.

— Самоуничижение паче гордости! — зебра в слепом раздражении выдернула из кочки лопух, смачно сжевала.

Тут уже в словесную перепалку вклинился я:

— Нечего лясы точить! Горбунок, гляди его карму.

— Запросто… — полосатый вертанулся, выпучил вещие глазоньки.

— Не томи! — джинн сжал кулаки.

— Карма чистого, серебристого цвета. Рихтовать нечего…

Объект нашего преследования удалялся. А сельская церквушка, меж тем, зашлась малиновым звоном. Да что малиновым! Казалось, звонарь в дикой ярости вожделеет к чертовой матери сорвать сам колокол.

Владимир Семенович вскочил, живо перекрестился, поклонился оземь.

Галопом к нему.

— Владимир Самуилович! — пророкотала зебра. — Ой, простите, Семеныч. Один насущный вопрос.

— Говорящая? Накатила «белочка»?

— Я — настоящий! — обиделся Горбунок. — Никакой виртуальности. Никакого бреда.

— Из сказки?

Ваня пыхнул папироской:

— Из посткоммунистической Москвы…

— Гости из будущего?

— Вроде того…

— Не верю.

— Придется.

Высоцкий смахнул слезы рукавом вельветовой куртки.

— Допустим… И как там? Закат? Рассвет?

— Какие-то сумерки, — пророкотала зебра. — Был казарменный социализм. Возвели казарменный капитализм. Теперь вот кризис. Типа Армагеддона.

— А меня, в вашем будущем, слушают?

Ваня сбил набок треух.

— C этим полный ажур! Памятник соорудили у Петровских ворот. Мильоны книжных изданий. Тонны воспоминаний. Сняли полнометражный о вас фильм. Лазерные диски с вашими шлягерами на каждом углу.

— Лазерные? Что такое?

— Долго объяснять… — подхватил я. — Даже задним числом в Союз Писателей приняли. Жаль только этот Союз теперь вроде мавзолея Ленина. Усыпальница духа. Обитель упырей.

— Сдох Союз? — оживился Высоцкий     .

— Без сомнения. Хотя здание осталось помпезное, жирные лакеи с золотыми лампасами… Прыгают косяками бляди.

 

3.

Семеныч погладил зебру по холке, задумался.

— Айда к мерину.

Шли в хлебах по пояс.

Высоцкий достал из багажника изрядно потрепанную гитару. Щипнул струну.

— Песня о жирафе. Нет, не годится… Чуть помедленнее, кони! Тоже мимо. А это ничего…

И хрипловатым, неповторимым голосом запел:

 

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

И ужас режет души

На-по-по-лам!

 

Лицо Высоцкого потемнело. Жилы на шее вздулись. Перекошенные после инфаркта губы еще больше скривились. Недавние богомольные слезы начисто высохли.

От его незамысловатой песенки нас охватил панический трепет.

— Взгляни, будь добр, его карму, — шепнул я Горбунку в мохнатое ухо.

— Так она ж светлее небесной лазури?

— Сейчас отсканируй… Когда он в творческом кураже.

— Если настаиваешь…

Зебра крутнулась.

— Вы не поверите… — тихонько заржал Горбунок, — Сплошь деготь.

Ваня вытряхнул из пачки беломорину:

— Рихтуй, браток!

Зебра исполнила полуверонику:

— Рихтовка кончена.

Владимир Семенович бешено саданул по струнам. Одна из них (кажется, басовая) с визгом лопнула.

— Что-то я нынче не в голосе, — нахмурился менестрель, положил гитару в багажник. — Напиться? Нет, не хочу… И баба мне не нужна. С водки похмелье, а с Верки, что взять?.. Будто сглазили.

— Стопорнитесь с водярой, — наставительно проворчал Горбунок.

Семеныч понурился:

— Эта безнадега после рихтовки?

— Сами молили: «Спасите наши души!» Мы и откликнулись, — упер я руки фертом.

— Поживите растительной жизнью. Ни водки, ни сигарет… — Ваня со свистом затянулся. — Поправьте отношения с режиссером Таганки. Как его там? Любимцев? Любимов? Он уж измаялся прикрывать вас во время ваших гремучих запоев. Да и труппа ропщет.

Классик опустил кудлатую голову:

— Я, что уж греха таить, буйный…

— Настоящих буйных мало. Вот и нету вожаков! — внезапно запел я.

— Пока, ребятки! Истерзали мне душу… — классик впрыгнул в салон устарелого мерина, обдав бензиновой вонью, укатил прочь.

— В нынешнюю Москву? — глянул я на Ваню.

— Вглубь надо идти, к корням, — нахмурился джинн. — К истокам. Копнули мелко.

— Может, к Сократу? — заржал Горбунок.

Джинн затоптал бычок:

— Устами младенца глаголет истина. К афинскому мудрецу!

 

4.

Закованный в кандалы Сократ лежал на топчане.

Философ узнал нас. Мы как-то встречались в наших вояжах по Сыру Времени.

— Опять заваруха?

— Не то слово… — пророкотал Горбунок. — Вы тут чего?

— Завтра по приговору суда должен испить чашу с цикутой.

— Яд такой? — сощурился джинн.

— Его натирают на камне. Растворяют в родниковой воде… Сначала тяжелеют ноги. Потом вырубается сознание. И — бац! — каюк.

Я пригляделся к мыслителю. Небольшого росточка. С обвисшим животом. Черты лица мелкие, даже отталкивающие. Зато лоб поражал монументальностью, очи прожигали насквозь.

— Говорят, я развращаю молодежь. Убиваю веру в богов, призываю поклоняться своим демонам.

Ваня обволокся горьким дымом:

— Это правда?

— Отчасти… Мне предлагают бежать. А я не хочу. Парусник стоит у причала. Только мигни.

Зебра боднула башкой:

— Почему?

— Вот скажите мне, русаки, Смерть — зло или благо?

— К шаману не ходи. Конечно, зло! — сплюнул джинн.

— А вдруг смерть — величайшее благо?

Горбунок раздраженно перецокнул копытцами:

— Начинается… Жонглирование силлогизмами. Вербальное мошенничество.

Ваня затоптал бычок:

— Высокочтимый Сократ, мы прибыли не для упражнений в риторике. Россия в огне. А сгубили ее, по нашему разумению, вип-страдальцы.

Гремя кандалами, Сократ мускулисто прошелся по камере.

— Страдальцы? Ай, как любопытно! Уточним понятие.

— Не надо ничего уточнять! — взвыл полосатый.

— Милок, никогда не отдавайтесь во власть эмоций. Все поверяйте ледяным разумом.

Джинн сбил набок треух:

— Так вы не страдалец?

— А то!

 

5.

— Выходит, мы прибыли не по адресу? — искренне я огорчился.

— Нет, почему же? Давайте поболтаем. Одному тут — скука.

— Болтайте, болтайте… — услышали мы детский ломкий голосок.

Обернулись.

В глубине каменного мешка на мешке с древесным углем сидела невысокая девчушка. Лет 18-19-ть… Одета по-нашему, из 21-го века. Клетчатая кофейная юбка. Белая блузка. Оранжевые кроссовки. На белокурых волосах огромный красный бант.

— Кто такая? — агрессивно пророкотал Горбунок.

— Я-то? Пожалуй что, дьявол… Точнее, дьяволица. Если учитывать мой женский пол. Зовут — Маруся. Для корешей — Руся.

— Это и есть ваш демон? — скосился я на Сократа.

— Первый раз вижу! — диву дался мыслитель.

Ваня упер руки в бока:

— Так кто же вы, чёрт подери?!

Руся подошла к нам с раскачкой в бедрах. Присела на край топчана.

— Я же вам сказала. Дьяволица. Матушке Смерти опротивело хороводиться с вами. А мне в охотку.

Сократ потер ладони:

— А сама матушка Смерть завтра будет? Когда?

Дьяволица оскалилась:

— Лично мне ваша судьба — по барабану. Я хочу помочь только им.

— Чем же? — джинн длинно сглотнул.

— Подсказать вип-страдальца…

Пригляделся к Русе. Крепкая грудь под полупрозрачной блузкой от каждого движения так и ходила. Ножки точеные. С недавней эпиляцией. Круглые, подростковые коленки. Во всем ее облике — нечто ребячье и… хамоватое. Лицо в веснушках.

— А сколько вам годков, дражайшая барышня? — я поддернул мотню. — Лет триста, не меньше?

— Исполнилось 19-ть, — оскалилась Руся. Словно невзначай, сокровенно развела и сжала ноги. — Это к делу не относится. Так подсказать мученика?

— Даже умирать расхотелось… — огорченно зажмурил левый глаз Сократ. — Назревает трагедия! Драма!

— Так кто же это? — раздул усы Горбунок.

— Сергей Довлатов…

— Кто такой? — мудрец вскинул бровь. — Я думал, вы укажите на Зевса. Старик обожает страдать. Жалуется на артритные боли. С похмелюги простреливает по диагонали затылок.

Дьяволица поджала губы:

— Мифотворчество меня не колышет. Только реальность.

— А не слишком ли мелко по исторической шкале? — я искренне озадачился. — Влияние страдальцев на род человечий должно идти из тьмы веков, из стоеросового корневища.

Руся опять еще пару раз развела и сжала коленки.

Мошонка моя валдайским колокольчиком зазвенела.

— А убойная слава Донатовича? Многие именно с него делают жизнь, как раньше с Дзержинского.

Зебра мотнула хвостом:

— Наверно, вы правы…

— Хотел бы я отказаться от чаши с цикутой и отправиться с вами, — вздохнул Сократ. — Ай не могу, храни меня Зевс, противиться своим демонам.

 

6.

Сергей Донатович сидел за кривоногим столом в скособоченной избенке. Я на глаз прикинул географическую привязку. Деревня Сосново… Повсюду расстилались пушкинские дали. Чахленькие березки-осинки, вдалеке частоколом синел еловый лес.

На столе перед Довлатовым высилась початая бутылка водки. Граненый стакан. К стене кнопкой прикреплен рукописный плакат: «35 лет в дерьме и позоре».

— Кха-кха, — из деликатности откашлялся я.

— День рождения у меня, — Донатыч к нам повернулся.

— Плакат-то снимите, — джинн поморщился.

— Книгу, суки, рассыпали в Таллине, — вздохнул Довлатов. — Супруга с дочкой уезжают на Запад. Меня доблестные чекисты считают тунеядцем и содержателем притонов.

— Мы в курсе… — Ваня со скрипом сел на панцирную кровать.

— Всё кончено.

— Не стоит так убиваться! — заржал Горбунок. — К пятидесяти годам у вас все устаканится. Добьетесь гремучей славы. Станете безраздельным владельцем движимого и недвижимого имущества.

Довлатов плеснул водку в стакан. Стремительно выпил.

— Вы бы закусывали, — посоветовал я. — Иначе войдете в состояние грогги.

Донатыч подозрительно глянул на меня:

— Хочешь накатить? Тут лишь на дне малехо.

— Делов-то, — джинн усмехнулся. С дымящейся в уголке рта папиросой встал, крутнулся на каблуке. Опустил на столешницу с дырявой клеенкой мельхиоровый поднос. А на нем — заледенелая водка и тарелка с жаренной (с пылу с жару!) мойвой.

— Не мог рыбину приличней навертеть? — нахмурилась зебра.

Обжигая пальцы, Довлатов — хвать мойву:

— Все замечательно… У меня есть приятель, Митя Руль, он яблоко умудрялся разрезать на 64-е части. Я и такой рад закуси. А тут и «Столичная»! Пир духа!

— Сканируй карму, — Ваня шепнул зебре в ухо.

— Мигом, — Горбунок крутнулся, выпучил зенки.

— Ну?! — подались мы телесами к полосатому корешу.

— Сплошь деготь! Стократное пожелание собственной смерти.

Сережа ухмыльнулся:

— У меня тут недавно зуб загнил. Щеку разнесло так, стыдно на люди показаться. Бабок нет. Сижу трезвый. С раздутой мордой, что сыч. Пожелание собственной смерти запредельное.

Ваня отмахнул дым от лица:

— А вы никогда не пробовали себя полюбить? Крепко? По-настоящему? По-мужски?

— Вы о мастурбации?

— Тьфу!.. Я говорю о чистой любви.

— Не пробовал.

— Так попробуйте!

— Only love! — голосом Элвиса Пресли, не переврав ни единой ноты, завопил Горбунок.

 

7.

— Рихтуй его карму! — жестко обронил кудесник.

Только Горбунок изготовился к инфернальному виражу, как в горницу вошел мужик в портках, до черноты загорелый, в руках держал наперевес увесистую берданку.

— Серега, подсолнечное масло в наличии? Затвор надо смазать. Сука, скрипит.

Довлатов плеснул водку, с наслаждением выпил. На скулах его проступил клубничный румянец. Пояснил:

— Хозяин мой… Сорокин. Михал Иваныч… Ты куда собрался, чудила? Опять в Лизку стрелять?

Сорокин не мигая глядел на водочную бутылку.

— Если будет крайняк, я и руками придушу. Как кутенка!

Сергей придвинул Сорокину стакан:

— Накати.

Сорокин тотчас опрокинул емкость в бездонную глотку.

— Как на сковороду плеснул… Аж зашипело!

Донатыч хмыкнул:

— А подсолнечного масла у меня нет. И завязывай ты со своими разборками. Окажешься на нарах. Небо в клетку. Вилы!

— Сидеть — не работать! — брякнул Сорокин.

Ваня затушил бычок о каблук:

— Горбунок, рихтуй их карму. Дуплетом!

— Это чего же, лошадка говорящая? — горячо заинтересовался Сорокин.

Горбунок, не проронив ни слова, сделал магический круг.

— Рихтовка закончена!

Михал Иваныч гулко зевнул:

— Что-то в сон потянуло… Поджопник Лизке дам завтра.

Поддернув портки, отчалил с берданкой под мышкой.

Донатыч же, к нашему вящему изумлению, налил себе стакан русской, залпом осушил.

Я укоризненно покачал головой:

— Что-то с дуплетом, Горбунок, у тебя не того…

— Могу сеанс повторить.

— Пить — это моя планида! — расхохотался Сергей. — Однако бутылка пуста, навертите другую.

— Патента на производство алкогольной продукции у меня нет, — нахмурился джинн.

— Дай-ка я крутнусь. Просканирую карму, — заржал Горбунок.

Вертанулся.

— Поразительно, вся из золотых нитей…

— Во-во! — Серега поймал мойву за хвост. Поднес к носу. — А запах-то, запах!.. Значит, говорите, к 50-ти годам добьюсь славы?

— Оглушительной! — подтвердила зебра. — Индекс упоминания в интернете будет зашкаливать.

— Что такое интернет? А, ладно!.. Надо стопорнуть с водярой… Хотя бы на день.

 

8.

Вернулись в столицу. Приглядываемся… Вроде всё как всегда. Да нет же, решительно всё иначе!

Бомжы у кострищ с сосисками («Студенческие») исчезли. Зазывные табунки шлюшек не проскакивают. Подтянутые полицейские насвистывают арию «Железного болеро» Равеля. И, главное, почти у каждого хомо сапиенса в руках толстенная книга. На обложке сытое лицо. Расплылось в ухмылке. Название вполне оптимистичное, хотя и нагловатое: «Возлюби себя как бога».

Позвонили нашему обожаемому президенту, Абрамкину. Испросили разъяснений.

Голос вертикали вибрировал от восторга:

— Оказывается, никакого кризиса не было. Точнее он был, да только в наших сердцах. Тут, пока вас не было, мессия появился, настоящий пророк. Кобылкин… Егор Исаевич. Директор наркологической клиники «Путь надежды», что на Чистых Прудах. Его труд «Возлюби себя как бога» все перевернул с ног на голову. Вру-вру! С головы на ноги.

— К метро «Баррикадная» клянчить милостыню больше не ходите? — вопросительно прошептал Горбунок. — С замурзанной иконкой на груди?

— Ни боже мой! Перечитываю Кобылкина уж в третий раз. К себе переполняюсь лютой симпатией! Управлять же самовлюбленной страной — одно удовольствие. Приходите сегодня вечерком на Красную площадь. Там будет гуртовое чтение доморощенного пророка.

Джинн с медитативной медлительностью раскурил «Беломор»:

— А читать-то кто будет?

— Так сам же Кобылкин… Прямо по мегафону, с Лобного места.

Добрели в Перово. Пошамали глазунью на скорую руку. Зебра уплела целую бадью «Геркулеса».

— Пойдем? — скосился Иван на меня.

— Непременно… Посыл-то у книги, чай, добрый.

— Это все наши слова Довлатову о необходимости любви к самому себе… — с набитым ртом откомментировал Горбунок. — Нам, дуракам, не дано знать, как слово наше отзовется.

— Сначала прожуй, — скривился джинн. — Значит, на площадь? Присмотримся к лицам. Обидно, если это очередная шняга, идеологическая пурга.

Поехали на переполненном перевозбужденном метро. У всех под мышкой фолиант Кобылкина. Да-да… У всех! От малолетних и уже развращенных девиц до беззубых и почти слепых старушек. От предгробовых дедов до мальчишек в бейсболках, надетых задом наперед.

— Бляха-муха… — проворчала зебра. — Таким феноменальным успехом не смогут похвастать даже Донцова с Гомером.

— Верно! — поддержал джинн. — Я уж умалчиваю о Борисе Акунине.

Тут уж вскинулся я:

— Акунин рядом с Кобылкиным — чистый фуфел. Математические конструкции псевдоистории и слово жгучей правды. Какое сравнение?!

С кипящими предвкушением чуда людскими массами двинули от метро «Площадь Революции» к милым стенам Кремля. Похоже, только у нас под мышкой не было судьбоносного шлягера. Кое-кто из толпы на нас опасливо косился. А кое-кто играл стальными желваками и сжимал пудовые кулаки.

Ваня приметил мой испуг, осклабился:

— Надо было бы книги Кобылкинские прикупить.

— В стае лай не лай, а хвостом виляй! — нервически мотнул хвостом Горбунок.

 

9.

Публичное чтение оказалось довольно диковинным. Невысокий и кряжистый человек, он же — Егор Кобылкин, с физкультурной легкостью запрыгнул на Лобное место. Клетчатым платком протер широкую плешь. Пощелкал по микрофону. Потом как заорет:

— Любите ли вы себя?

— Нет! — закричали орды. — Ненавидим!

— Хотите возлюбить себя как бога?

— Да! — выдохнули единым гулом.

— Аллилуйя… — веско обронил пророк.

Ох, что же здесь началось!..

Старуха с забинтованной ногой, на обшарпанных костылях, в голос рыдает. Младенец грудной истошно визжит. Подросток от упоения разбивает свой плеер о брусчатку. Симпатичная девчушка вырывает из-под платья лифчик, швыряет его в толпу.

Последнее обстоятельство меня весьма насторожило. Чегой-то красотка еще с себя сымет? Неужели стринги?!

— Надо рвать когти! — глухо заржал Горбунок. — У народных масс снесло башню.

— Елы-палы… — закусил губу джинн. — Они от свирепой приязни к себе нам оторвут головы.

— Любите ли вы себя, мать вашу так?! — завопил Кобылкин.

— Ага! — в сладостном безумии зарыдал людской гурт.

Мы опрометью кинулись к станции метро. Проход пуст. Паства оставалась на Красной площади.

— Хороши, сучка, чтения… — прорычал Горбунок. — Чистые лозунги. Что, любопытно, написано в той самой книжке?

В темном переулке Иван тормознул.

— Дайте-ка, закурю… Расходились нервы.

— Надо нам на короткой ноге сойтись с этим Кобылкиным, — почесал я затылок. — Пусть он на пальцах нам объяснит свои магистральные тезисы.

Зебра передернула толстой спиной:

— Я от его воплей себя возненавидел.

— Наберем Абрамкина? — сощурился я. — Пусть подскажет номерок гуру.

Звякнули. Юра напрягся:

— А зачем вам?

— Позарез! — прорычал африканец.

— Тогда записывайте…

Нащелкали на мобиле Кобылкина.

— Какой негодяй слил мой эксклюзивный номер? — с ходу набросился на нас пророк.

— Президент РФ… — оскалился джинн.

— Ну-ну… Чего хотите?

— Встретиться накоротке.

— Книгу-то мою конспектировали?

— Не успели, — опрометчиво брякнул Горбунок.

Кобылкин, в свою очередь, брякнул трубку.

— Почитать что ли? — зебра виновато перебрала копытцами.

Иван с треском развел свои узкие могучие плечи:

— Сейчас мы этого зазнавшегося хмыря достанем с помощью кирзача… Посидим келейно.

 

10.

Мы очутились в ресторане гостиницы «Метрополь». Хрустящие от крахмала скатерти, блюда с жареными и печеными утями-гусями. У поросенка из пасти торчит пук сельдерея. Главное даже не это! Перед нами, ошалело поводя глазами, сидел сам верховный гуру, Егор Кобылкин. Выглядел он, скажу откровенно, неважнецки.

— Где это я? — просипел.

Джинн плеснул ему в хрустальный фужер брусничную водку:

— Магический каблучок…

— Вы что же, ничего о нас не слышали? — фыркнул Горбунок. — Мы же — легенда!

— Говорящая… — помертвел Кобылкин. На просторной его плеши бриллиантовыми всполохами засверкал пот.

Я попытался поймать серебряной вилкой ускользающую красоту маринованного опёнка:

— Перед вами, маэстро, провидец кармы и её же рихтовщик, зебр Горбунок. И кудесник, русский джинн, Ваня.

— А заняты мы, любезнейший, — Иван плеснул себе клюквенной настойки, — спасением всего человечества от избытка страстей. Если сузить, уничтожением страдания випов. Напрочь!

— Наши импульсы с вашими весьма синхронны, — подхватила зебра. — Как говорил поэт, возьмемся за руки, друзья! Чтоб не пропасть поодиночке.

— Срочно принять на грудь! — Кобылкин стремительно наполнил фужер водкой, взахлеб дерябнул.

— Есть ли в наличии эпохальная книжка? — вскинулся я.

— Вот… — гуру достал из кармана куртки на молниях увесистый фолиант.

Я полистал… Губы мои сами по себе принялись исполнять танец святого Витте.

— Что там, чёрт подери? — заинтересованно потянулся ко мне через столешницу джинн.

— Сколько же здесь страниц? — придержал я пальцами губы.

— Ровно тысяча! — усмехнулся мэтр.

— И на всех — одно и то же?

— Полистайте…

Я показал развернутую книгу друзьям.

Горбунок за компанию выпучил зенки.

На одном листе было крупно напечатано: «Я — Иван-дурак. Я — Манька-дура». На соседнем выведено уж глазасто: «Возлюби себя как бога». Так перебраны все имена.

— Это издевка? — джинн ощерился.

Кобылкин по-иезуитски оскалился:

— Вы же видели восторженное брожение масс?

— Экий подлец! Зомбирует народ, — раскатисто проглотил я слюну. — Ваша книга — мантры! Типа, Кришна-Кришна, Харе-Харе… Вербальный гипноз. Введение в ступор.

— Ничего вы не понимаете… Сейчас разъясню. Присаживайтесь поближе.

 

11.

Кобылкин достал из кармана вишневый чубук. С медлительным наслаждением намастырил трубку. Почесал под рубашкой изрядный живот.

— Скажите, что вы разумеете под вербальным посылом ­­«дурак»? Только не спешите с ответом.

— Дурак он и в Африке дурак! — воинственно заржал Горбунок. — Идиот, то есть…

— Шаблонный герой русской сказки, — подхватил я.

Кобылкин пыхнул элитным табачком, отчетливо запахло шанхайским мускусом.

— Ошибка! Это символ Дао.

— С отцом Дао мы как-то встречались, — вспомнил я. — Толк нулевой…

Егор Исаевич сдвинул брови:

— Забыли ликование масс? Я был некоронованным королем на Лобном месте.

— Причем тут пресловутый дурак? — чуть не зарыдал я.

— Чтобы ощутить Дао, необходима внутренняя пустота. Только дурак отдается течению незримой небесной реки.

Ваня, ломая спички, закурил «Беломор»:

— В чем же именно ваша фишка?

Кобылкин ловко поддел вилкой жареного ерша.

— Мало ощутить в себе дурака. Надо возлюбить его всем сердцем.

— Какова, блин, технология? — зебра вытащила из пасти поросенка пук сельдерея.

— Надо войти в транс. Поймать внутренние вибрации. И тогда удача сама попрет в руки.

Кобылкин осушил рюмку лимонной. Заел розовым ломтиком буженины. Сыто рыгнул:

— Апофеоз добра и счастья!

— А что нам делать? — мотнул башкой Горбунок.

— Нате! Штудируйте… Дарю!— он протянул мне полупудовую книгу.

 

12.

Жизнь шла по тривиальному руслу, всё как обычно, только у каждого русака теперь торчал из-под мышки блистательный труд. Иногда кое-кто из прохожих останавливался, открывал фолиант. Пролистывал десяток станиц. На физиономии тут же расплывалась ухмылка блаженства. Счастливец убегал веселой иноходью.

Перемены произошли лавинообразно, чохом. Сначала вырубилось радио и ТВ. Пропала горячая, затем и холодная вода. Когда же во всем городе тотально вырубилось электричество, мы заволновались всерьез.

Как-то в полночь, с китайским фонариком в руках, к нам влетел наш обожаемый президент, Юрий Абрамкин. Очи его ошеломленно вращались.

— Беда! — громким шепотом возопил он. — Писец пришел экономике и сельскому хозяйству… Паралич с диареей!

— Наберитесь мужества и объяснитесь спокойно, — насупился джинн.

— Человек-дождя! — выкрикнул президент.

— Вы посмотрели фильм? — взметнул я атласные брови.

— Каждый русак обращается в человека-дождя. Полная потеря контакта с кем бы то ни было. Дисконнект полный!

— По-научному, аутизм, — пророкотал Горбунок.

— Какаю же поганку завернул сучка Кобылкин? — по-бабьи взвизгнул Абрамкин.

Джинн пустил густой клуб терпкого дыма:

— Надо поймать этого доморощенного мракобеса.

— Он улизнул! — схватился президент за многодумную голову.

Горбунок оскалился:

— Так привлеките силы быстрого реагирования. Пусть поднимут штурмовики, истребители, вертолеты… У вас же есть в распоряжении полк лыжников ФСБ. Этим скороходам все по зубам. Хотя сейчас, к сожалению, лето.

Президент вдруг лег на пол. Вытянул руки по швам.

— Все лыжники-скороходы и летчики-истребители сбежали в подмосковные леса. За пазухой — талмуд Кобылкина.

— Даже лыжники? — подавился дымом кудесник.

— Вырыли землянки. Питаются рыжиками-опятами. Хлебают ключевую воду… Я бы лично этого сукина сына за яйца повесил на Останкинской башне.

— Э, горячиться не надо, — помрачнел Горбунок. — И встаньте с пола… Почки застудите. Не говоря уже о селезенке.

Абрамкин поднялся на четвереньки. Мускулисто оттолкнулся от пола, оказался на привычных, своих двоих.

— Золотые резервы РФ на глазах тают… — смахнул он слезу.

— Спокойно, Юра! — перецокнул копытцами Горбунок. — Мы сейчас помаракуем и вытащим Русь за чуб из болота.

 

13.

Президент на заплетающихся ногах удалился.

Мы с Горбунком жадными и слегка раскосыми очами впились в джинна.

Тот с хрустом почесал задницу:

— Дайте сосредоточиться… Сейчас я почую хребтом, где обретается этот вселенский провокатор. Новоявленный поп Гапон.

Ваня закрыл лицо ладонями. Мы с зеброй старались не дышать.

— Так! — разверстые вежды Вани обожгли нас лазерным светом. — Он дислоцируется в гостинице «Север».

— В каком городе? — заржал Горбунок.

— Да здесь же! В Марьиной Роще.

Я воинственно заиграл желваками:

— Крутись!

Джинн усмехнулся:

— А вот инфернальную силу стоит приберечь. Она, ой, как при случае пригодится.

Добираться пришлось на своих двоих и четверых (случай зебры). Метро и наземный транспорт категорически не функционировали. Улицы гулко пусты, как после взрыва нейтронной бомбы. Материальные ценности целы, а вокруг никого. Добрели только к вечеру. Сбили все подошвы-копыта. Из груди вырывалась сип.

Гостиница «Север» оказалась мрачна и отпугивающа, будто замок циклопа. Лепной олень, присобаченный к фасаду, казалось, рыдал от тоски. Лишь одно окошко в отеле смутно мерцало… Третий этаж.

Джинн указал именно на этот застекленное отверстие мускулистым пальцем:

— Подлец — там!

Наощупь, в кромешной темноте, поднимались по лестнице. По квёлому свету из щели в двери обрели нужную комнату. Открыли (мы с джином руками, Горбунок — лбом) почти без скрипа.

Увиденное ошеломило.

В углу горницы трещала свеча под непроясненной иконой. Сам же Кобылкин, с голым торсом и в черных семейных трусах, стоял на коленях. Осенял себя широким крестом, яростно кланялся.

— Что здесь происходит, едрена-матрена?! — белугой взвыл Горбунок.

Егор повернул похудевшее лицо.

— Нашли-таки… Дай домолиться.

Джинн крякнул:

— Отчизна в столбняке, а он тут кладет поясные поклоны.

— Земные поклоны! — поправил гуру.

— Да какая разница?! — защелкал копытцами Горбунок. — Россия в огне!

— Разве?! — изумился Кобылкин. Глянул на улицу. — Огня не видно.

— Вы не юродствуйте! — Ваня скрестил руки. — Потрудитесь объясниться… После ваших психоделических опытов страна крейзанулась.

— Народ же меня носил на руках? — попятился Кобылкин.

— И что с того? — сжал я кулаки.

Кобылкин сел на тахту. Поддернул трусы.

— Поймите меня правильно… До пятидесяти лет  работал рядовым проводником поезда «Воркута – Москва». А когда грянул мой юбилей, ужаснулся. Чего я достиг в жизни? Нигил! Ворон только считал на столбах путевой связи. Коррупционно брал безбилетников. А впереди алчная пасть гроба. И тогда я решил написать книгу.

— Гениальную?! — Горбунок волком клацнула зубами.

Пророк, подобно тертому матадору, увернулся.

 

14.

— Так-так, это весьма-весьма любопытно… — усмехнулся джинн. — Продолжайте, будьте добры, свою исповедь горячего сердца.

— Мне захотелось любви… Человечьей. Тотальной. Как ее пробудить? Хомо сапиенс способен любить только себя. На большее не тянет. И тут мне пришло откровение.

— Ой-ой! — оскалилась зебра. — Удержитесь от пафоса.

— Согласен… На что люди ведутся? На повторения! Судите сами. Вертикаль власти… Точечная зачистка… Великая держава… Национальная идея… Что это такое? Пустота… Жупел… Но от тысячекратного повторения эти оболочки, как вурдалаки, наполняются чужой кровью. Манипуляция сознанием? Да! Именно в этом природа любой земной власти.

— Ну, замутил… — джинн с медитативной неспешностью зашмалил беломорину.

Кадык Кобылкина судорожно дернулся:

— Разве я мог представить во что это выльется?

— Преступная безответственность! — прошептал Горбунок.

В комнате витал слоистый дым.

Я призадумался:

— Должна же быть точка отката. Напишите книгу с зеркальным содержанием. Мол, говорю в порядке бреда, возненавидь себя как сатану.

— Не поведутся… — помрачнел Исаевич. — И это пойдет вразрез с сокровенной природой русаков. Принцип «дурака» помните? Тут я попал в десятку. Все остальное — в «молоко», мимо.

Джинн сбил набок треух:

— Да и напечатать такой манускрипт будет некому. Все типографские работники, как суслики, разбежались по лесам. Кушают рыжики-опята. Лакают озерную воду.

— Как же быть? — взревел африканец.

— Молиться… — опустил голову Егорушка. — И… ждать.

Ваня загасил бычок о каблук:

— К этому времени все народонаселение в лесах перемрет.

— Так накрутите статус-кво кирзачом. Вы же кудесник?! Сами похвалялись высшей категорией.

— От Владивостока до Калининграда? От Архангельска до Кокчетава? Тут чародейского сапога не достаточно.

— Молитесь! — еще круче понурился гуру.

— Я вам помогу… — услышали мы за своими спинами хрупкий от детскости голос.

Обернулись.

А там конопатая дьяволица Руся. Во всем своем блеске 19-ти лет. Одета как девочка из группы поддержки. Коротенькая клетчатая юбчонка. Белая водолазка. Прикольная, вся на молниях, курточка-распахайка.

— Это кто такая? — раззявил рот Кобылкин. — Моя фанатка?

— В какой-то степени, — ощерила остренькие зубки Руся. — Именно я нашептала вам идею гениальной книжонки.

Зебра истово застучала копытами:

— Дьяволица… Чертовка! Убирайся!

Руся захлопала длинными загнутыми ресницами:

— Только без хамства! Я пришла вам помочь.

 

15.

— Вы нам уж один раз помогли… — язвительно заржал Горбунок.

Руся поправила русую челку:

— Я вам подсказала козырного страдальца. Вы с ним обошлись возмутительно глупо.

— Ай, как интересно! Молодая дьяволица! — Кобылкин потер ладони, разом как-то позабыв о своих молениях. — И куда же вы посоветуете им отправиться?

— Отчизне кто-то должен вернуть энергию радости. Тип должен быть непременно суицидальный. Спасете его от греха, спасете Россию.

— Кто конкретно? — джинн поддернул мотню.

— Надеюсь, это не бла-бла-бла? — подмигнул я.

— Фу, вы какие! Догадайтесь сами… — Руся истончилась, исчезла.

В свинцовом недоумении возвращались домой. Джинн угрюмо молчал. Походка его стала шаркающей, стариковской. Зебра сомнабулически выдергивала из близлежащих клумб увядшие цветы, без аппетита жевала.

Дома Ваня крутнулся на кирзаче, опустил на стол ведерную баклагу с надписью «Спирт медицинский» да обугленную курицу-гриль.

— Джинн, ты чего? — я всполохнулся.

— Старость, Юрок, горькая старость… Какой я, к лешему, джинн, если мы из одной передряги влипаем в другую? Я потерял квалификацию. Профнепригоден. Только вот на канистру со спиртом хватает. Да на этого обугленного… воробья.

Ваня взял пыльный стакан. Вытряхнул из него околевшую муху. Набулькал до мениска. Залпом выпил. Цыпленка не тронул, лишь с отвращением поднес к ноздрястому носу.

— Час от часу не легче… — оборвалось у меня всё внутри.

— Если Ваня запьет, нам амба! — подхватила зебра.

— Дайте хоть остаток жизни провести в алкоголических грезах, — джинн налил, сразу же хватил и второй стакан. Даже не скривился.

— Зебрушка! — с бабьим привизгом вскрикнул я. — Сканируй его карму. Рихтуй опосля! Только на тебя уповаю…

— Рихтовать инфернальщика? — усмехнулся Иван. — Вряд ли у вас что-то выйдет.

— Иду ва-банк! — заржал Горбунок. — Иду на грозу!..

Завертелся.

— Ну? — раскатисто сглотнул я.

— Кармический столб черный. Приступаю к рихтовке.

Ваня с вороватой стремительностью налил третий стакан, еще с пущей резвостью выпил. Скептически наморщил лоб:

— Рихтуй, полосатик!

Зебра закрутилась волчком. Паркет под ее копытами чадно задымился.

Отдышавшись, отрапортовала:

— Столб светлей небесной лазури… С золотым напылением.

— Отлично! — повел я плечами.

Ваня же снял сапоги. Пошевелил большими пальцами в дырявых зловонных носках. Скорбно скосил очи. Да и прилег на диван, повернувшись к нам тощим задом. Напоследок попросил:

— Меня не трогайте… Я страдаю.

 

16.

Ваня лежал, не шелохнувшись, трое суток кряду.

Мы с Горбунком забеспокоились, не помер ли?

На четвертые сутки, ранним утром, он вскочил, энергично, эдаким гоголем-моголем, прошелся по комнате.

— Ну?! — спросонья заворчал Горбунок.

— Альберт Эйнштейн! — джинн звонко харкнул в форточку.

— Что Эйнштейн? — оторопел я.

— Только он наших сограждан сможет выманить из заповедных лесов.

— Это у тебя с бодуна… — кивнул я в сторону баклаги со спиртом. — Опохмелись.

Ваня заиграл желваками:

— Тотальная трезвость… Ясный ум… Чистое сердце… Вот сейчас только перекушу. Почищу зубы. И к гению.

— Дьяволица советовала выбрать суицидальный тип, — напомнил Горбунок.

— Ерунда! Стоит ли всерьез относиться к сыкухе?

— Эйнштейна я еще не видал… — задумался я. — Помню лишь фото. Лохматый, седой… В грубом свитере из секонд-хенда. Пиликал на скрипке Брамса. Показывал миру язык.

— Во-во! — крикнул из кухни джинн. Яичница громогласно скворчала на сковородке. — Сейчас представится случай освежить свои знания.

Эйнштейн оказался действительно седым и лохматым. В грубом свитере. Сокровенно прижав скрипку скулой к плечу, играл Иоганнеса Брамса.

С видимой неохотой Альберт опустил инструмент. Подозрительно скосился на наше трио.

— Мы гости из будущего! — прошептал Горбунок.

— Зачем прибыли? — сощурился маэстро. Заявление зебры его не удивило. Ведь именно по его теории относительности путешествие по вектору времени на раз плюнуть.

Джинн закурил «Беломор»:

— Я вам сейчас всё расскажу…

Физик набил ароматным табачком вишневую трубку:

— Постарайтесь не перескакивать с пятого на десятое.

Ваня начал издалека. Из своего детства. Повествовал с мельчайшими подробностями. Маэстро слушал вяло. Потом увлекся. Стал задавать наводящие вопросы.

— Почему миссию спасения человечества вы взяли именно на себя?

— Я очень стар… — закашлялся горьким дымом джинн. — Хочется подвести достойный итог своей непутевой жизни.

— Вы, молодой человек? — скособочился на меня.

— Какой же  молодой? Седина в бороду — бес в ребро! А что видел? Лазил, как обезьяна, по вулканам со стеком. Протыкал лаву, нюхал пемзу. Крутил романы с феминами всех мастей. Я же — плейбой! Ёбарь-перехватчик… Пустое! Хочется весомого, зримого. Типа водопровода, сработанного рабами Рима.

— Ясно… Вы, полосатый?

— Так карта легла. Тусуюсь с ними. А куда мне деться? Прикипел к охламонам.

— Почему ко мне? — Альберт тряхнул львиной гривой.

— А к кому же еще? — ошалел джинн. — Ведь именно вы творец единой теории поля. Именно единое поле в стране берез и осин, ой, как перекосило!

 

17.

Эйнштейн пыхнул трубкой:

— Есть у меня одно изобретение. Только я его не хотел обнародовать. Вон какая поганка вышла с ядерной бомбой. Изучение расщепления ядра начиналось так мило, келейно… А потом! Что говорить…

— Если не покажите свое изобретение — нам гроб! Причем, без музыки, — фыркнул Горбунок.

Альберт убрал скрипку в дубовый книжный шкаф. Из барной полки достал небольшую черную коробочку с электрошнуром.

— Рискнем?

— Что это? — выдвинул я нижнюю челюсть.

— Излучатель «Энергия»! Именно этот коробок окончательно похоронит ньютоновскую физику.

— Принцип? — джинн с хрустом почесал затылок.

Эйнштейн развел руками:

— Принцип понимаю лишь я, да Нильс Бор. Хотя Нильс понимает процентов на десять.

— Куда втыкается штепсель? — зебра тряхнула башкой.

— В розетку.

— Действие излучателя? — Ваня со свистом затянулся беломориной.

— Все хомо сапиенсы преисполнятся нешуточной энергией созидания, обустройства жизни, творчества…

— Вы в курсе о географическом размахе пространств России? — поежился я.

Эйнштейн скептически сощурил карий глаз:

— Свой диплом, юноша, я не покупал в московском переходе метро. Мои знания, как настоящие бабки, обеспечены златом.

Физик положил черную коробку на столешницу. Погладил ее рукой в старческой гречке.

— Как только заметите какие-то подозрительные результаты, сразу выключайте. Все просто. Тумблер «Вкл. – Выкл.».

— Я всегда буду держать в своей полосатой голове «точку отката»! — прошептал Горбунок.

Джинн взял излучатель «Энергия». Подбросил на ладони.

— Кило. Не больше…

Альберт свел лохматые брови:

— Осторожнее! Он довольно хрупок… Я сейчас вам дам с дюжину газет «Нью-Йорк Таймс». Упакуете его, как младенца.

— А целлофана с воздушными пупырышками у вас нет? — закусил губу я.

— Это целлофан — дело далекого будущего, — подмигнул мастер.

Эйнштейн с молодой прытью нырнул под книжный шкаф. Достал кипу пожелтевших изданий.

— Мне уже не нужно это старье. Подшивка за 1945-й год.

— Год ядерных взрывов в Хиросиме и Нагасаки? — уточнила зебра.

— Тот самый…

Джинн с ловкостью фокусника упаковал прибор. Сверху газетного конверта оказалась фотка японских развалин после взрыва бомбы «Малютка».

— Зря я это делаю… — опечалился физик.

— Дядюшка! — заржала зебра. — Не извольте беспокоиться. Лучше играйте для успокоения нервов Иоганнеса Брамса.

 

18.

Излучатель «Энергия» решили пока не включать.

— К чему это приведет? К стахановскому движению? — тряхнула зебра башкой.

— Все просто войдет в свое русло, — сморщил нос джинн. — Русаки способны на трудовые подвиги лишь из-под палки. А ты как считаешь, Юрок?

Ответить я не успел. Раздался дверной звонок. На пороге мой однокашник, производитель и подрывник золотых унитазов, Тимур Байбаков.

— Что же вы, гады, наделали? — сразу же налетел с кулаками.

Вспомнив боксерские навыки, я ловко нырнул под удар.

— А вторая волна кризиса? — заголосил Горбунок. — А психотерапевт Кобылкин?

Ваня швырнул в рот «Беломор», попытался затянуться, не зажигая.

Мы кратко, в самых лапидарных чертах, всё рассказали.

Губы Тимура плясали:

— Мое производство золотых унитазов накрылось медным тазом… Рабочие с конвейера, инженеры и технологи, даже уборщицы с грузчиками разбежались по дремучим лесам.

— Отгадай, кулачный боец, — щелкнул я пальцем по черной коробочке, — что это такое?

— Похоже на мобильный трансформатор.

— Презент самого Альберта Эйнштейна, — зебра передернула толстой спиной. — Стоит только воткнуть в сеть, и судьба русаков изменится. В корне!

— Брешите… Какой такой Эйнштейн?

Пришлось Фоме Неверующему показать «Нью-Йорк Таймс» за 1945-й год. Со снимком ядерного взрыва в Хиросиме и Нагасаки.

— К чему этот взрыв? — зашевелил рыжими усиками Байбаков. — Ну да, ладно… Что же медлите? Врубайте!

— Сначала надо продумать все последствия, — джинн на груди сцепил руки.

— Вы же всегда можете его отключить?

— Верно…

Сигнальная лампочка замигала эфемерным светом.

Первым пробило Горбунка. Он сунул свои копыта в половые щетки, стал яростно натирать паркет.

Я бросился поливать цветы. Во время наших странствий по Сыру Времени кактусы и фикусы изрядно засохли.

Ваня кубарем покатился на кухню. Мыть посуду. Гора ее возвышалась подобно Монблану, под потолок.

Тимурка же, понятно, метнулся к своему знаковому объекту. К унитазу. Надел резиновые перчатки, схватил квач, плеснул на фаянс едкий раствор, принялся драить с ураганной силой.

 

19.

Когда маленько управились, глянули в окно.

Всеми охватила лихорадка деятельности.

Дворники-таджики трясли осеннюю липу, в черный кулек собирали палую листву. Проскакал с трубой на плече водопроводчик. Кошка метнулась на голубя.

Более всего нас поразила пятиэтажка напротив. Все хозяйки яростно мыли окна. А хозяева мастырили на балконах спутниковые антенны.

— Когда ж они успели вернуться из чащ? — заржал Горбунок.

Джинн развел руками:

— Похоже, гуру мельчайших частиц кое о чем умолчал.

Тимур Байбаков убрался восвояси.

А мы стали ждать.

Излучатель «Энергия» мерно потрескивал.

Лихорадка деятельности вошла в нашу кровь, на молекулярном уровне. За неделю мы привели зачуханную квартиру в Перово в образцово-показательный вид. Паркет до блеска натерт. Стекла хрустально прозрачны. Потолок заново оштукатурен и побелен. Наклеены рифленые обои с веселыми незабудками. Я лично сам, призвав всю свою техническую сметку, починил хронически протекающий унитазный бачок.

Краем глаза мы поглядывали на голубой экран. И каждое сообщение наркотически опьяняло мозг. Прокладывались тысячи километров шоссейных и железнодорожных дорог. К небесам взлетали свежеиспеченные лайнеры (такого уже не было лет двадцать). Заводы и фабрики вышвыривали из ворот горы полезной продукции. Животноводческие фермы, свиноводческие комплексы затопили РФ реками молока, завалили парным мясом и салом. А сколько наплодилось кур и индюков!

Ваня повел на балконе плечами:

— Друзья, констатирую небывалый рассвет! Триумф воли!

— Ваня, — скептически заржал Горбунок, — у китайцев есть поговорка, не дразни крокодилов, пока не переплывешь реку.

— Какие еще крокодилы? Ты чего?

— Никогда не принимай видимость за сущность.

Затрещал телефон. На проводе наш обожаемый президент, Юрий Абрамкин.

— Это вы? — прохрипел в трубку.

— В смысле?

— Заварили кашу? Я в хорошем смысле… Короче! Приглашаю вас в Кремль. Награжу каждого из вас орденом «Славы». С алмазным, блин, напылением.

 

20.

Прибыли к Абрамкину. На грудь он приколол нам блескучие цацки. Горбунку приколоть не удалось, последний исступленно плевался. Пришлось посадить орден на клей «Момент».

Президент щедро напоил нас липовым чаем с тминными сушками. Потом достал из какого-то потайного кремлевского закутка фолиант с коллекцией почтовых марок. Улыбнулся игриво:

— Знаете, у нас всё так клёво, что даже страшно становится. Согласитесь, ничто так не угнетает, как скольжение по ровной поверхности. Застой омерзителен! Вот я и вспомнил о детском своем увлечении.

Ваня с наслаждением пыхнул «Беломором»:

— Согласен!

— Вот взять эти ничтожные кусочки бумаги с зубчиками… — Юрий Абрамкин с трогательной бережностью достал марку с изображением королевы Елизаветы. — Глядите, какая она синюшная! Технологический брак… Именно поэтому она стоит более лимона фунтов стерлингов.

— Ошибка… Сбой ряда… — уточнил Горбунок.

— Именно! Совершенно бесполезная вещь, а какая отрада для сердца. Или моя парочка говорящих щеглов, Яша и Маша.

Президент метнулся в соседнюю комнату и появился с клеткой. В ней сонно томились две невзрачные птахи.

— Яша поет как ординарный щегол. Так сказать, не нарушая мирового порядка. Маша же матерится заправским матросом-пропойцею.

Абрамкин осторожно потрогал Машеньку пальцем.

— Иди на хуй! — во все горло заорала Маруся и злобно нахохлилась.

— Ну?! Разве не прелесть?! Любое совершенство, всякий порядок — угнетают до шизофрении. А тут — бац! — сбой, срыв, скол… А вы чем, друзья, увлекаетесь?

Я приподнял очи к бездонному небу. Споткнулся взглядом о потолок.

— В школе собирал монеты… А именно — монгольские тугрики.

— Молодец! Вы, блистательный джинн?

— Коллекционировал кирзовые сапоги… Есть также у меня клочок волос самого Конфуция.

— Брешешь! — беспардонно заржал Горбунок.

Ваня похлопал по ватнику:

— Здесь он зашит… Прямо у сердца.

— Вы, господин зебр?

Горбунок подавился рыданием:

— Ничего не собирал… Поэтому я такой горемыка!

— Хотите, я подарю вам своих говорящих щеглов?

— Иди на хуй! – заорала Маня.

Африканец попятился.

— Тогда могу презентовать трусики самой Мэрилин Монро. Не хотел вам даже раскрывать тайну такой коллекции. Есть еще семейные трусы Элвиса Пресли… В горошек.

— Овса! — взвыл Горбунок.

— Чуть погодите… К чему я веду? В РФ всё хорошо. Люди преисполнены энтузиазмом. Спасибо Эйнштейну! Золотой запас каждый день пополняется в чудовищных темпах. Однако не приведет ли такая упорядоченность к коллапсу, к взрыву?

— И то не эдак, и это не так… — покачал Иван головой.

— Впрочем, давайте подождем… И займемся собиранием всяких ненужностей. Внесем в гармонию чуток творческой энтропии.

Президент хлопнул в ладоши:

— Эй! Есть кто-нибудь? Овса моему драгоценному гостю!

 

21.

Мы принялись мирно жить в своей хибарке в Перово. Я собирал марки с изображением прославленных китайских астронавтов. Джинн — наклейки на спичечные коробки, с эмблемой «Газпрома». Горбунок ударно лопал «Геркулес», грезя о скором возвращении в Африку. Россия же встала на рельсы с колен, дело сделано.

И когда мы душевно размякли, от Владивостока до Калининграда прокатилась волна дерзких ограблений и душегубств.

Не сразу мы поняли что к чему…

Оказалось, пока кто-то с рьяным энтузиазмом мастерил, некто с не меньшей рьяностью мозговал черепком и все наработанное прибрал себе. Родина уж в который раз раскололась на трудолюбивых нищих и бездельников богачей. Сотни яхт с золотыми унитазами и нагими топ-моделями шныряли туда-сюда, бороздя бирюзовые воды Балтийского, Черного и Каспийского моря. И даже просторы подвернувшихся океанов. Миллионы людей с невиданным воодушевлением рылись в помойках. Единицы пожирали нежных миног и элитных панцирных крабов.

Сразу же появились лихие люди, решившие избыток богатств присвоить. Поначалу экспроприировали чуток — бумажник, золотое дутое кольцо, нательный бриллиантовый крестик… Затем принялись грабить железнодорожные составы. Совершать набеги на нефтеналивные суда. Опустошали свиноводческие комплексы. Выкапывали чужую картошку. Да и просто отнимали целиком, так сказать, гуртом, весь бизнес.

Государство ответило зеркально. По стране сатанинской паутиной расползлась сеть Гулага. И пока мы, как овцы, тупо коллекционировали марки с узкоглазыми космонавтами, да нашлепки на спичечные коробки, добрая половина российского электората оказалась за решеткой и колючкой под электрическим (220 вольт!) током.

— Системная ошибка… — через расщелину зубов сплюнул джинн.

— Стоп, машина! — загорланил Горбунок и зубами выдернул шнур излучателя «Энергия» из розетки.

Губы мои тряслись в танце святого Витте:

— Что делать-то?

Джинн схватил мобилу, нащелкал номер. Взревел:

— Юрий Абрамкин, чего творишь, а?

— Да разве не вы врубили эту адскую машину? — ловким фехтовальным ударом отбил президент.

— А кто у нас верхушка вертикали? — прохрипел Горбунок. — Ты или я?

— Мне спорить с вами недосуг… Одно скажу, зайдите в приемную моей администрации и сдайте ордена «Славы». Не подчинитесь, отправлю вас в Магадан, на чумовозе.

Абрамкин властно нажал на кнопку отбоя.

В хрущобе повисла гнетущая тишина.

— Овса! — предчувствуя кандальные перспективы, взревел Горбунок.

— Ёлики-палики! — ошалел Иван. — Да вон же, в углу! Целый пуд.

— Я знаю… Нервы…

 

22.

Как вывести Родину из гибельного пике?

Со смутной надеждой приникли к голубому экрану. Новости оказались одна гаже другой.

Центр духовной жизни переместился в лагеря да тюрьмы. Зековская радиация проникла в кровь каждого русака, на молекулярном уровне. Блатная наколка и гулаговский стилет с наборной ручкой стали привычны, как громыхающий мусоровоз в шесть утра. Великая Россия, страна Ивана Баркова и Гоголя, ботала только по фене. Дикторша Первого канала начинала свой эфир так: «Добрый вечер, марухи и брателлы!»

— Какую же поганку загнул Эйнштейн! — джинн нервно почесал под мышкой.

— Глупо валить все на физика, — пробормотал я.

— Не эмоции нужны! Конструктивный анализ… — Горбунок перебрал копытцами.

Для анализа нам не хватало импульса отстраненного взгляда. Внешнего толчка. Вроде поджопника.

Провидение уж который раз шло нам навстречу.

По ящику транслировался фестиваль лагерной песни «С Богом на мокрое дело». И кого мы видим в солистах? Тимура Байбакова! Этого незадачливого подрывника, а потом ловкого продавца золотых сральников.

Широко разевая рот, он вел козлиным фальцетом:

— Калина красная! Калина вызрела!

— Вылез охламон… — поперхнулся джинн дымом.

Зебра раздула усы:

— Похоже, он впервые счастлив.

Какова же была наша оторопь, когда именно Байбакову вручили Гран-при, а именно — «Серебряное кайло».

— Ведь в лагере оно что? — давал интервью певун. — Скука! Женщин нет. Одна отрада — чифирь. Онанинзм.

Молоденькая журналистка всполохнулась:

— А петухи? Типа, гомиков?

— Не всегда… Вот у нас один умелец кошке зубы выдрал. А потом…

Ваня вырубил зомбоящик.

По Гулагу прокатилась эпидемия самоубийств. Причем, в одном стиле. Напился… Накарябал прощальный стишок кровью… Да и удавился, привязав ремень к водопроводной трубе.

— До свиданья, друг мой… До свиданья… — процитировал я по памяти школьный учебник по литературе. — Милый мой, ты у меня в груди…

— В этом мире помирать не ново, да и жить, конечно, не новей, — подхватил Горбунок.

— Есенин… Серж Александрович, — джинн подобрался. — Значит, к нему.

 

23.

Есенин, рыжеволосый и голый галопировал на огненно-красном коне.

Горбунок обескуражено боднул башкой:

— Я был уверен, что окажемся в гостинице «Англетер». Там, где он наложил на себя руки.

— Кирзачу виднее, — отреагировал джинн. Широко осклабился: — Здравствуйте, Сергей Александрыч!

— Здорово, браточки! Я в неглиже… Извиняйте. Будем купаться. С Сивым.

— Какой же он Сивый, — Горбунок взметнул брови. — Он же красный… Огненно!

— Говорящая… — обалдел пиит.

Прямо на всем скаку врезался в реку. Взметнул фонтан радужных брызг. Соскользнул с Сивого, поплыл саженками.

— Зебра, гляди его кармический столб, — попросил я.

— Я бы и сам искупнулся…

— Не время! — джинн, ломая спички, зашмалил «Беломор».

Горбунок завертелся волчком. Вытаращил зенки:

— Такой молодец, а весь столб перевит черными жгутами.

— Рихтуй! — на ветру просипел я.

Ваня сбил набок треух:

— Погоди… Надо разведать чего с ним не так.

Сережа вышел из воды безупречный как Аполлон. Мускулистый, длинноногий, с румяными щеками. Отбросил мокрую прядь.

— Пусть Сивый еще поплещется. Потешит душу.

Упал на травяной взгорок. Положил руки под голову.

— Какое благолепие!

И верно…

Искрящимся куполом опрокинулось небо. Вдалеке синел еловый лес. По реке, экспрессивно подергивая хвостами, курсировали дикие утки. Храпел от наслаждения красный конь, словно выломившийся из картины Петрова-Водкина.

— Знаете, о чем я мечтаю? — спросил Серж. — О феерической славе! Приеду из провинциального Константинова в Петербург и завоюю столицу. Без одного выстрела. Стихами! Я уже коленкоровую тетрадь исписал.

— Покорите, а дальше? — взбрыкнул Горбунок.

— Красивые бабы… Высший свет… Меня сама царица примет… Опять же деньги… Много! Вновь распутные женщины… Как без них?

— Обреченный… — уныло проворчал я.

Есенин приподнялся на локте:

— Я ведь Питер не думаю брать с кондачка. Хитростью возьму. Клоунадой.

— Как это? — джинн сплюнул.

— Явлюсь в столицу в онучах. В лаптях. С холщовым мешком за плечом. Скажу, мол, разгружал баржу с артелью босяков. Затем стану под тальянку в кабаках распевать срамные частушки. Чуток пропиарюсь. А дальше уж пущу в ход заветную тетрадь.

— Зачем онучи и лапти? — мотнула зебра хвостом.

— Я из зажиточной семьи. Богатых же на Руси не привечают… Нищий и даровитый, ей же ей, люб каждому.

 

24.

— Рихтуй его карму! — обронил Ваня.

Зебра бешено завертелась.

— Рихтовка кончена…

Есенин захлопал золотыми ресницами:

— Я пока купался, кое-что сочинил… Слушайте! «Молодая, гладкая, с чувственным оскалом». Или — «осыпает мозги алкоголь». Ну, как вам? Ведь я гений!

— Пора в Москву? — всхрапнул Горбунок.

— Знаю… — хрустнул плечами джинн и крутнулся.

В Перово кинулись к телевизору. Ванин кирзач несомненно накренил страну в другую сторону. Оставалось лишь выяснить, в какую именно.

Душегубства на Руси прекратились. И немудрено. Почти все энергичное население сидело на нарах в Гулаге.

Позвонил Абрамкин.

— Друзья, я должен перед вами извиниться. Зря на вас в прошлый раз наорал. Требовал возвращения орденов «Славы». Оставляйте себе… Нафиг мне нужны эти цацки? Будет свободная минутка, загляните ко мне. Я вас еще награжу. Да и златом осыплю по-царски.

— Ваши уста будто смазаны мёдом, — изумленно прошептал джинн, утер вспотевшее лицо треухом.

— А как же иначе? Родина с честью вышла из гибельного пике. В тюрьмах и лагерях образцовый порядок. Все чтут родную мать. Не насильничают. Поют песни на стихи Сережи Есенина.

— Какие, например? — заржал Горбунок.

— Мол, голова моя машет ушами, как крыльями птица… Ты жива еще моя старушка? Жив и я. Привет тебе, привет! А вот еще… Золотая лестница без перил…

— Последняя из репертуара Мани Пугач, — возразил я.

— Да, какая разница? Главное поют. Слезами обливаются. Тотально счастливы.

— Точно?

— Ко мне недавно зековская делегация приходила. Целовала руки.

— Так издайте Президентский Указ. Даруйте лишенцам свободу! — прохрипел Горбунок.

— Глупости… Свобода им не нужна. Впрочем, я заболтался. Пора мне кормить говорящих щеглов.

— Иди на хуй! — услышали мы в трубке злобный голос Маруси.

Телефон дал сигналы отбоя.

Ваня прямо в кирзачах завалился на продавленный диван. Цигарка в расщелине его рта уныло дымилась.

— Запить, что ли?

Я побагровел:

— Крыса бежит с тонущего корабля?

Ваня взвился с лежанки:

— Достал ты сравнениями… Горбунок, взгляни кармический столб всея Руси.

— Легко…

О, это было явно нелегко! Лохматая пена летела с его губ. Полосатая спина судорожно передергивалась.

Наконец, оракул изрек:

—  Страна внезапностей… Вся в черных нитях.

 

25.

— Рихтуй! — заиграл я желваками.

Зебра понурилась:

— От Владивостока до Калининграда? Сканировать еще туда-сюда… А так? Силенок не хватит. Могу сдохнуть.

Джинн выщелкнул окурок в форточку:

— Обойдемся без жертв!

В дверь раздался визгливый звонок.

На пороге стоял легендарный менестрель Ерофей Мафусаилов. И что поразительно, как стеклышко трезвый.

Вытянул губы трубочкой:

— У меня к вам дело государственной важности.

— Решил написать ремейк «Гусь-Хрустального»? — испытующе сощурился я.

Ерофей стоптал кроссовки, пошевелил пальцами в дырявых носках.

— Написать «Архипелаг Гулаг 2.0».

— Вы, любезнейший, бредите! — истово заржал Горбунок.

Ерофей прошел в зал. Вальяжно опустился в продавленное кресло. Закинул ногу на ногу. На вытянутом, корытообразном лице его играла победоносная ухмылка.

— Сами вы бредите… Это решено президентом РФ на воровской сходке в Сочи.

— В СМИ об этом сообщений не было… — пробормотал Иван.

— И не будет. Нужен ремейк «Архипелага», в стиле «Оптимистической трагедии».

Мафусаилов извлек из кармана золотой футляр, достал из него сигару. Ухмыльнулся:

— Подарок самого Юрия Абрамкина. Настоящая гавана! Вот только зажигалку забыл.

— Лови! — Ваня кинул Ерофею коробок череповецких спичек.

Мафусаилов, не спеша, закурил. Глубоко затянулся. Лицо его изобразило крайнюю степень блаженства.

— А мы-то зачем?.. — почесал я под мышкой.

— Мне надобна сухая, деловая информация. Где вы были?

— Рихтовали карму Есенину, мать его, — ругнулся Горбунок. — Страну превратили концлагерь.

— Так все же счастливы? — вздыбил бровь Ерофей.

 

26.

Мы летописцу всё поведали.

Ерофей записал в обтянутый крокодиловой кожей блокнот.

— Теперь отправлюсь к подрывнику Байбакову.

Ушел.

Лишь будущее могло развеять наше смятенье.

Увы, не развеивало…

По всей бескрайней Руси поднимались золотые и гранитные памятники пахану и президенту РФ. Бюсты без ног, в полный рост, даже на цыпочках.

Жизнь оставалась прежней. Тусклой, безысходной, серой. Взбадривали ее только всегулаговские фестивали песни и пляски, выборы мисс Магадан. Немного, правда, насторожил тюремный конкурс «Мистер педик».

— Мафусаилов, балакал о полном уничтожении гомосексуализма, — весь утонул в клубах дыма джинн.

— Соврал, собака! — я поморщился.

— Хотя… — подмигнул Ваня, — пока не сварятся щи, сразу не разберешь, кулинарный шедевр вышел или помои.

— Признаки помоев уже налицо, — пророкотал Горбунок.

И оказался прав.

Госдума постановила переименовать Москву в Абрамкинград.

В ознаменование этого рядом с Храмом Христа Спасителя возвести небоскреб в виде пахана-президента. С протянутой вперед рукой, изображающей бандитскую распальцовку. В одном из полых пальцев разместится уютный читальный зал. В голове будет собираться на коллоквиумы президентская администрация. В полом же фаллосе (30 м) начнет заседать феминистская фракция Думы.

— Звонок президенту? — нахмурился я.

Джинн нащелкал по клавишам мобилы.

— Больше по этому номеру, сволочи, никогда не звоните, — ответствовал нам стальной голос.

— Почему? — подавился овсом Горбунок.

— Забудьте! Выкинете симку в унитаз. Не сумеете забыть, чернорубашечники вам помогут.

И гудки отбоя…

— Какие еще чернорубашечники? — побледнел я.

Ваня смачно задавил бычок о каблук:

— Видимо, новая модификация опричников…

Бросились к зомбоящику. А там свеженькое. В Тольятти тротиловой шашкой взорван десятиметровый монумент Абрамкина.

— Чуете чей почерк? — джинн шибко потер ладони.

— Так он же в тюрьме?

— Юрок, где есть вход, там всегда имеется выход.

 

27.

Я набрал Байбакова. Номер подрывника немотствовал.

Джинн ойкнул, косо повалился на паркет.

— Сердце… — прохрипел он.

Вместе с Горбунком, прилежно покрякивая, дотащили его до дивана.

Я сунул ему под язык нитроглицерин с валидолом. Содрал кирзу. Словно родитель малое дитя укрыл его верблюжьим пледом.

— Помру я… — прошептал Иван. — Лет мне уж много. То ли три, то ли пять тысяч лет.

— И не думай! — всхлипнула зебра. — Кто же тогда спасет Россию?

— Только не я… Ничего путного не выходит. Прощайте.

По моему лбу струился ледяной пот:

— Ваня, возьми себя в руки! Встань и накрути выздоровление кирзачом.

Джинн усмехнулся:

— Когда я болен, он не функционирует… Дайте перед уходом из этого грешного мира испить водицы. И поцелуйте меня на дорожку. Священника и отпевания мне не надо. Хотя лично я и видел Бога, ощущаю себя стопроцентным агностиком.

Я в ответ лишь заскрипел зубами. Хвост Горбунка уныло провис.

Тут грянул телефон. На воздушном проводе человек диковинной судьбы, ярый подрывник, Тимур Байбаков.

— Вы мне звонили? — веселым голосом крикнул он. — Я не слышал… В подвале собирал пластитную шашку.

— Спроси, работа в Тольятти его? — просипел джинн.

— А чья же еще? — отозвался востроухий Тимур. — Теперь вместо золотых унитазов буду разносить абрамкинских истуканов. Соорудят небоскреб возле Храма Спасителя, и его шандарахну.

— Погоди… Ты же завоевал «Серебряное кайло» на конкурсе лагерной песни? — плясали мои губы похоронный танец. — Сидишь на нарах.

— Объясняю… Взял я из тюремной библиотеки «Архипелаг Гулаг» Солженицына. Прочитал. Всё просек. В очередной раз подонки поставили родину «раком». Могу ли это терпеть? Слинял…

— Вы где сейчас? — заржал Горбунок.

— В Тольятти… А точный адрес не скажу. Вдруг меня кладанете. Так звонили чего?

— Соскучились, — прохрипел джинн.

— А я думал — хотели мне подсобить… Хотя помощники мне не нужны. Чао!

И положил, негодяй, трубку.

— Значит, так! — штопором взвился джинн с лежанки. Щеки его залил клубничный румянец. Глаза озорно сверкали. — Срочно к тузовому випу. Иначе мы больного теряем.

— Тебя?! — запрял ушами Горбунок.

— Да причем тут я? Отчизну теряем… Разве не чуешь? — Ваня натянул сапоги. Застегнул ватник на матрасные пуговицы. Напялил на башку драный треух.

— А твое старое сердце? — с тревогой наблюдал я его костюмированные манипуляции. — Только что глотал валидол.

— Отстань! — отмахнулся джинн. — Давайте подумаем, корректировка чьей кармы вытащит Русь из лагерной паранойи.

Горбунок выгнул грудь, раздул ноздри:

— Я горжусь тобой! Гвозди бы делать из этих людей. Не было б в мире крепче гвоздей.

Иван покривился:

— Полосатый, умоляю, не изъясняйся пафосно. Тошно!

 

28.

После перебранки, решили лететь к Вальдемару Ленину. Застали того в минуту лихую. Сидел обезображенный параличом на кресле-каталке. Оглянулись вокруг, вроде бы «Горки-9». Дворец экспроприированного нувориша. Паркет, гобелены, по стенам картины мастеров Возрождения.

В кабинет Ильича, поскрипывая козловыми сапогами, вошел пышноусый молодой Сталин. Ласково усмехнулся:

— Дарагой вождь, я тебе сейчас покатаю.

— Какой лицедей! — заржал Горбунок.

Коба ястребом обернулся:

— Кто такие? А… это вы! Злосчастные рихтовщики кармы.

Джинн поддернул мотню:

— Хотели бы на прогулке к вам присоединиться.

— Валяйте…

Коляска запрыгала по мраморной лестнице застеленной красным ковром, прищелкнутым медными скобами.

Зебра потянула меня за штанину:

— Какая удача! Сразу два сатрапа дуплетом…

Шагали по дорожке усыпанной гравием. Мимо елей с голубой нежной хвоей. Над травой стелился осенний туман.

— Ухаживаю за ним, как нянька. Вплоть до смены подгузника, — пожаловался Коба.

Ленин конвульсивно содрогнулся.

— Почему вы, а Надежда Константиновна? — заржал Горбунок.

— Некогда ей… О просвещении в РСФСР всё радеет.

Ильич застонал.

— Нэ любит он свою жену, — с легким грузинским прононсом продолжал Коба. — Его пассия — Инесса Арманд. Слыхали?

Ленин так дернулся, что плед соскользнул.

Сталин покачал головой:

— Врэдный Ильич… Письмо съезду большевиков хотел написать. Меня отругать. Да тут подоспел паралич. Хватит уже, отписался. Бальзак хренов.

Глаза вождя мирового пролетариата закатились.

Джинн достал «Беломором»:

— Дражайший Коба, дайте мы болезному рихтанем карму?

— Зачем?

— Неровен час помрет.

— Ага… Только перед рихтовкой ответьте мне на вопрос. Почему людишки выбирают для своего поклонения мерзавцев?

— Людишки? — раздул усы Горбунок.

— Поймите, чем больше народ гробишь, тем яростней он от тебя без ума.

— Нет ответа… — поперхнулся Иван дымом.

— Рихтуйте!

Зебра совершила магический круг. Завещала подростковым баском.

— Кармический столб до взрывной густоты насыщен черной смертью.

— Корректируй, браток! — разрешил Коба.

 

Зебра исполнила пируэт.

И тут произошло непредсказуемое. Ленин вскочил молодым сайгаком, схватил Кобу за горло. За самое «яблочко».

— Ты называл мою Надю идиоткой?!

У Сталина глаза вылезли из орбит.

— Она сама нарывалась на грубость. Вела себя, как вдова безвременно почившего вождя. Я ведь могу, Ильич, подобрать тебе и более вменяемую вдовицу.

— Удавлю, засранца! — хрипел Ильич.

Джинн затоптал бычок, совершил кирзачный круг.

Пальцы Ильича отпустили посиневшее горло.

— Революцию не задушишь! — в блевотном позыве скрючился Коба.

Ваня положил руку зебре на гриву.

— Рихтуй карму Сталина… Живо!

Африканец нарезал круг.

Лицо Кобы прояснело. Он пал пред Лениным на колени.

— Виноват, Ильич! Землю буду грызть.

— Не надо… Земля — народная.

— Старик, ты меня должен понять… Что я видел в своей горькой жизни? Нищета, голод, мать-прошмантовка, отец-сапожник… Потом ограбление поездов, банков. Ссылки и тюрьмы. А когда, извини, ты почти скопытился, я возглавил величайшую страну в мире. Словно меня по уху съездили кулаком. Состояние грогги. Головокружение от успехов, наверно.

Ленин сел в свою колесную коляску.

— Вези меня… Желаю полюбоваться природой.

— Вот это другой разговор!

— Чье это поместье?

— Буржуя какого-то. Фамилию не помню.

— Пустили в расход?

— Не успели. Рассказывают, подался в масонский орден. Обитает в Париже.

— Кстати, о попах. Пузачей надо расстрелять тысячи две. Пугануть хорошенько.

— Уже сделали. Монастыри переоборудовали под лагеря и тюрьмы.

— Архигениально! — с младенческой заразительностью расхохотался Ильич.

Мы с джинном переглянулись.

Потом взоры наши воткнулись в понурившегося Горбунка.

— Что я могу поделать? — пробормотал полосатый. — У этих ребят вампирская сущность.

— Слышишь? — вскинулся на каталке Ильич. — Это народная критика снизу. Совсем о демократии нельзя забывать.

— Верно! — Коба по-богатырски повел плечами. — Военный коммунизм Россию довел до ручки. Жрать нечего. Дров нет. Тоска кладбищенская. Немножко демократии можно и впрыснуть. Так сказать, морфин подкожно.

— Начинай-ка, Коба, новую экономическую политику. Сокращенно — НЭП. Пусть буржуи чуток раздухарятся. Даже в разумных пределах разреши гласность.

— Какой же ты, Ильич, вэликий человек! — Сталин выхватил из внутреннего кармана сюртука курительную трубку. Набил табачком. — На Крупскую больше не буду наезжать. Пускай народ просвещает. Я разве против?

 

30.

В современной Москве поразила Тверская, рядом с Кремлем. По ней с радужными воздушными шариками и российским триколором в зековских робах вышагивали бывшие сидельцы. На лицах ликующие улыбки. Очи светлы и чисты.

— Что такое? — кинулись мы к перетянутому белыми ремнями, в крагах, стражу перекрестка.

— Вы не слыхали? — сморщил патрульный обветренный нос. — Произошла революция сверху. Абрамкин низложил с себя президентские полномочия. Последним Указом выпустил всех на свободу.

— Так уж и всех? — скептически заржал Горбунок.

— Самых кромешных негодяев оставили на нарах, — задумался постовой. — До окончательного перевоспитания.

Джинн облизнулся:

— Так кто же теперь президент?

— Тимур Байбаков.

— Кто?!

— Наш демократ-подрывник. Именно после его сокрушительных взрывов от Калининграда до Владивостока народ дерзнул Абрамкинград переименовать вновь в Москву.

— Байбаков говоришь?.. — Иван выхватил мобилу, принялся нащелкивать номер.

— Алло! Тимур Байбаков? Это джинн.

— Очень рад.

— Мы тоже… Что вокруг происходит?

— Вы где?

— Тверская. Подле Исторического музея.

— Великолепно. В двух шагах от меня. Непременно заходите. У меня с Юрием Абрамкиным к вам есть дело.

— С Абрамкиным?

— Я его назначил генеральным смотрителем за лагерями.

Уши зебры нервозно запряли:

— Когда?

— Прямо сейчас.

Потопали к рубиновым звездам. Джинн от общей обалделости по-стариковски шаркал подошвами. Я тоже брел скособочено, будто с прострелом в боку.

— Сначала подойдем к Храму Христа Спасителя! — вскинулась зебра.

— Хочешь помолиться? — сплюнул кудесник.

— Какое? Хочу увидать небоскреб в виде Абрамкина. Помните, там в бетонном фаллосе должна была заседать феминистская фракция Госдумы.

Ваня щелчком катапультировал бычок:

— Занятно.

Пришли и увидели лишь груду камней, да позолоченной мраморной крошки. Какая-то мелкая старушонка с авоськой ковырялась в строительном мусоре.

— Что ищем, божий одуванчик? — заржал Горбунок.

Старуха дрожащей рукой перекрестила зебру:

— Сгинь, сатана!

— Вы чего? Я же из Африки. Друг Байбакова.

— И Байбаков — сатана! — сморкнулась старуха и безрогим лосем запрыгала по каменным глыбам.

— Ситуация неоднозначна, — джинн нахмурился.

 

31.

Байбаков принял нас за огромным столом из мореного дуба. Сидел почему-то в белом банном халате с канареечными кистями. Напротив него — худенькая девица с художественно растрепанными волосами, напоминающими паклю. Такую паклю провинциальные водопроводчики используют вместо прокладок. Барышня, закусив по-негритянски вывернутую губу, что-то строчила.

— Знакомьтесь, друзья! — широко осклабился Тимур. — Мой пресс-секретарь, Алина Альпенгольц.

Девушка встала и тут же по-царедворски (книксен!) присела.

— И что же вы пишите? — заржал Горбунок.

— «Архипелаг Гулаг 2.0», — грудным эротичным голосом произнесла Алина.

Пригляделся к ней. Среднего росточка. Увы, безгрудая… Зато с большим носом, синими бездонными глазами. Во всем ее облике читалось нечто вызывающе дерзкое. Мошонка моя слегка зазвенела. Странно… Мне никогда не нравились дамы без бюста. Ба! Зато какие пухлые губы, какие точеные ножки упруго очерченные под строгой юбкой.

Джинн почесал висок:

— Насколько я помню, именно Ерофей Мафусаилов собирался стать летописцем Нестором?

— Так! — усмехнулся Тимур. — Теперь эту задачу я взял на себя. Мафусаилов в грандиозном запое. Алконавт, блин…

— Хорошо, — сощурился я. — Скажи, господин президент, именно ты взорвал небоскреб в виде Абрамкина?

— Тот, который рядом с Храмом Христа, — подхватила зебра.

— Ну? — Байбаков встал из-за стола. Полы халата распахнулись, обнаружив кривые волосатые ноги. — Блистательная кода моей непримиримой борьбы.

Алина нахмурилась:

— Жаль только, погибло более трехсот женщин. В бетонном фаллосе проводила очередное заседание дамская фракция.

— Лес рубят, щепки летят, — ухмыльнулся Тимур. — Именно после этого эпохального взрыва страна берез и осин окончательно выйдет из-за колючки под током. Напряжение, между прочим, 220-250 Вольт.

Джинн закурил.

— А зачем вам пресс-секретарь? Вы же грамотный.

— Не царское это дело марать бумагу. К тому же, без эрудиции и знания языков госпожи Альпенгольц мне было бы трудновато.

— Ваше образование? — зебра скосилась в сторону Альпенгольц.

— Закончила с «красным» дипломом Мичиганский колледж нанотехнологий. Лионскую школу высшего бизнеса с золотой медалью. Кейптаунский университет паранормальных явлений с похвальной голографической грамотой.

— Кстати, о паранормальности… — Тимур поскреб под халатом шерстистую грудь. — Именно здесь мне нужна ваша подмога.

 

32.

— Господин президент, — строго произнесла Алина, — вы тут с джинном и Горбунком побеседуете о запредельном, а мне Козлов нужен на пару слов визави.

— В Овальный зовешь?

— Туда.

— Тебе виднее…

— Пойдемте, Юрий Ибрагимович, — Альпенгольц качнула паклевидной прической. Вывернутые ее негритянские губы чуть улыбнулись.

Прошли в Овальный кабинет. Белая мебель с черной обивкой. Шкура белого медведя на полу. Мерно тикают огромные стенные часы с кремлевской венценосной кукушкой.

— Алина… — сглотнул я слюну, — извините, не знаю по отчеству…

— Борисовна.

— Алина Борисовна.

— Называйте меня просто Алина. Это по-товарищески, по-деловому.

— Вот-вот! Я вас хотел попросить. Фамилия моя неблагозвучна. Поэтому лучше запанибрата — Юра.

Алина толкнула меня в грудь на низенькую оттоманку.

Когда я приземлился, Алина встала на колени, дернула молнию моей ширинки, достала огнедышащего жеребца.

Нет, от оторопи внезапной атаки он выглядел вовсе не огнедышащим… Скорее наоборот. Увядшим, сникшим. Когда же к нему прикоснулись выпуклые уста, сразу закусил удила.

— Алина Борисовна, чего вы задумали?

— Просто Алина… Ты должен расслабиться. А уж потом поведем деловой разговор.

Мой жезл приобрел крепость дамасской стали. Зубки его слегка прикусили. Сладкое томление побежало от мошонки по спинному хребту. Наркотически ударило в мозг.

— Почему именно в Овальном кабинете? — прохрипел я. — Для приватной беседы я мог бы пригласить вас к себе, в Перово. Там, конечно, нет белой мебели с черной обивкой. И кукушка в часах простолюдинка…

Я нарочно произнес длинную фразу. Вербальные центры вот-вот заблокируются. Останутся одни междометия. Пещерная речь. Почти мычание.

Алина провела языком от корня до вершины жезла.

— Здесь ты почувствуешь себя почти президентом.

Из настенных часов выскочила кукушка. Сипло исполнила гимн РФ, три раза кряду.

Взглядом я так и впился в корму г-жи Альпенгольц. Выпуклая ее попка под черным строгим платьем оттопыривалась аппетитно.

Иногда Алина задыхалась. Тогда она вынимала мой жезл. Томно заводила глаза. Ласкала рукой мой живот.

Тугая медовая волна прокатилась по позвоночнику.

Я понял — крещендо рядом.

Постойте! Это же эгоизм высшей марки — думать лишь о себе.

 

33.

— Давай, я войду в тебя?

— У нас чисто деловой разговор.

— А!.. Не так быстро!

Ураганное блаженство дугой выгнуло тело.

Алина медленно облизнулась. Глянула лукаво.

— Теперь можно и потолковать… Я хотела тебя избавить от субстанции кабеля. Теперь ты свободен от семени, свободен от страсти. В сухом остатке — стальная логика.

— Ты меня пугаешь…

Алина шагнула к боковой двери:

— Мне подмыться…

Не застегивая ширинки, сомнамбулой поскакал за ней.

В клозете — голубой фаянс. Глубокая ванна. Бирюзовый унитаз. Розовое биде.

Алина ополоснула лицо. Вздернула черное платье (трусиков под ним не оказалось!), опустилась на унитаз. Повертела попкой, усаживаясь поудобней. Звонкая струя ударила в фаянс.

Я совсем очумел. Волком кинулся на г-жу Альпенгольц. Покрыл ее худенькие плечи поцелуям.

— Отстань, дурачок… — толкнула меня в грудь. — Дай посикать.

В голове моей гремел пожарный набат.

— Алина, ты не находишь меня достойным?

Г-жа Альпенгольц встала. Салфеткой вытерла между ног. Нахмурилась. Еще подтерла.

— Я все тебе доказала делом.

Алина обняла меня. Груди у нее все-таки были! Маленькие и острые. Подобные козьим.

— Милый, чтобы войти в меня с парадного подъезда, это надо еще заслужить.

Я задрал Алинушке платье. Пальцы обхватили чуть влажную, прохладную попку. Устремились к лобку. Сухие и жесткие волосы. Вроде пакли. Безымянный палец прогулялся по влажной бороздке.

Г-жа Альпенгольц перекосилась от гнева. Ударила меня локтем в живот. Одернула платье.

— Юрий Ибрагимович, вы меня превратно поняли… Вымойте свой огнедышащий фаллос, возвращайтесь в зал. Россия на краю бездны, а он думает только о фрикциях. Какое ребячество! Тьфу…

 

34.

В Овальном кабинете мы уселись на почтительном расстоянии друг от друга. Словно меж нами ничего не стряслось.

— Юра, повторяю, — строго произнесла г-жа Альпенгольц, — пожалуйста, приглядитесь к электорату. Массами овладел затхлый тюремный дух. Обретя вожделенную свободу, они тоскуют по нарам. Зековские песни и пляски, прикид… Даже вип-тусовка, сливки московского общества, разгуливают в полосатых робах с написанным хлоркой номером. Последний писк моды…

— Да не хай себе ходят, — зевнул я.

— Принести крепкий кофе? — Алина свела брови.

— Ты лучше сядь ко мне на колени.

— Господин Козлов! — г-жа Альпенгольц сжала детские кулачки. — К вашему сведению минет я делаю всем, кого хочу перетянуть на свою сторону.

— Так уж и всем? — распахнул я рот.

— Десятки… Если не сотни… Сперма, как кровь, спаивает в одну упряжку. Не разорвешь…

— Какая издевка над высоким понятьем любви!

— Да не было никакой любви. Не было! Не обольщайся…

— Что ж… Подожду.

— Так вот! Я бы попросила вашу инфернальную троицу выявлять экстремистов тюремной ностальгии. Немедленно рихтовать их карму, в корне менять ситуацию кирзачом.

— Сбацаем. К бабке не ходи…

— Президент слишком экспрессивен. Душа подростка. Эмоции довлеют над разумом. Без вашей поддержки освобожденная Россия обречена на гибель.

Отгоняя сон, я тряхнул головой.

— Милая Алина, я не понял одного. Братки короновали Абрамкина в паханы Руси. Он чего же, с позором развенчан?

— По постановлению воровской сходки, а именно — Вьетнамчика, Тайванчика и Тушканчика он переведен в разряд мутных фраеров.

— И мутный фраер поставлен смотрящим над лагерным исходом?

— Приказы президента РФ не обсуждаются!

Г-жа Альпенгольц встала, поправила козьи грудки. Завела руки за голову. Потянулась… О, как же она обольстительна!

Кровь наркотически забурлила. Потом я с подозрительностью глянул на ее вывернутые губы. Подумать только, сотни! М-да… Может, и тысячи! Такую фемину вряд ли назовешь ангелом с крыльями.

Алина отсканировала вихрь чувств на моем широкоскулом лице.

— Признаюсь, логичнее всего Абрамкина было бы просто расстрелять. Или посадить на кол. Изнанка демократии, чёрт подери! Пусть пока погужует смотрящим на воле.

Я поежился. Потом взял себя в ежовые рукавицы.

— Г-жа Альпенгольц, я хочу в последний раз вас спросить… Когда вы меня пустите с парадного входа?

— Когда наша страна станет всемирным бастионом свободы. При вашей подмоге, конечно. Впрочем, пора к президенту… Все стратегические детали, если таковые окажутся, обсудим с ним.

 

35.

— Чем вы там так долго занимались? — подозрительно скосился Горбунок.

— Дипломатические переговоры, — я понурился.

— И мы тут время не теряли, — пробасил президент-подрывник. — Вошли в плотный контакт.

— В каком смысле? — помертвел я.

— В духе Овального кабинета. Поясняю… Джинн и зебра дали полное согласие на потустороннюю поддержку моего режима.

— Режима тотально жесткой демократии, — уточнила г-жа Альпенгольц. — Необходимо всю нашу страну превратить в дисциплинированный город Солнца.

В некоторой оторопи возвращались домой. Я, понятно, из нашей троицы чувствовал себя лучше всех. Так сказать, воин-ветеран после поля брани.

Навстречу нам попадались люди в полосатой робе. У одного согбенного старика на лбу вытатуировано исконно русское слово из трех букв.

— Шкурой чую будущие эксцессы, — проворчал Горбунок. — Все как сказились на лагерной теме.

Ваня сплюнул:

— Помните у Пушкина? Привычка небом нам дана. Замена счастия она.

— К чему клонишь? — незримого супротивника боднул Горбунок.

— Лагеря и тюрьмы для Руси вроде лона матери. Произошли поспешные, с хирургическим вмешательством, роды. Ребенок явился на свет недоношенным. Ему жутко в этом прекрасном и яростном мире. Он мечтает вернуться в лагеря и тюрьмы. То бишь, в лоно матери.

— Только время покажет, как все обернется, — прошептал я.

Поднимаемся на четвертый этаж перовского дома. А на лестничной площадке, с холстом под мышкой, стоит Ерофей Мафусаилов. Собственной персоной! Трезвый.

— Три часа жду вас, — прогундосил обиженно.

— Позволь?! — взорвался я. — Ты же, исходя из компетентных источников, находишься в состоянии грогги?

Ерофей опустил сивую голову:

— Было… Творчество меня вытащило.

— Затеяли новую поэму? — фыркнул Горбунок.

— Увы мне увы… Горько разочаровался я в вербальном посыле. Только красками можно передать пожар души. Я написал полотно «Исход». Пришел показать вам.

Только сейчас обратили внимание, Ерофей весь был в радужных. Даже на небритой щеке мазок цвета хаки.

Я ловко повернул ключ в скважине замка.

— Входи, живописец! Продемонстрируешь холст в зале.

 

36.

На картине «Исход» в лихой примитивистской манере было изображено освобождение зеков. Распахнутые ворота лагеря. Колючка. На физиономиях исходящих восторг, почти сексуальная мощь. Встречают же счастливцев жены с чадами. Супруги держат на вытянутых руках калачи. В младенческих кулачках российские триколоры. Одна девочка на переднем плане самозабвенно сосет золотой петушок-леденец.

— Ну и что? — заржал Горбунок.

— Как это что? — опешил Ерофей. — Гимн свободе!

Джинн сосредоточенно шмалил «Беломор»:

— Техника у вас хромает на обе ноги. Вглядитесь в фигуры? Скуластые, белобрысые, с выпученными глазами… А сейчас вспомните «Утро в сосновом лесу». Вот это шедевр! Медведи как живые. Учитесь!

Ерофей достал из кармана мичманского бушлата стальную флягу. Хлебнул.

— Водочка у меня здесь… Приведу нервы в порядок.

Я ждал взрыва страстей. Мафусаилов же был спокоен как якут в чуме, отведавший оленьей строганины под чаек с жиром тюленя.

Менестрель-живописец выбил из пачки «Winston» сигарету. Чиркнул спичкой.

— Смотрю я нас вашу троицу, ребята, и хочется плакать…

— Нечего тень на плетень… — нахмурился джинн.

Ерофей снисходительно крякнул:

— Оторвались вы от родимого народа. Шляетесь все по дырам в Сыре Времени, а контакт потерян. Не чуете пульса… А картина моя гениальна. Зуб даю!

— Опять переходишь на тюремную феню? — я нахмурился. — Постарайся услышать. Почему обязательно зеки? Изобрази тружеников «Автоваза»… Шлюшек на Ярославском шоссе… Президента РФ в полосатом шезлонге…

Мафусаилов сделал пару гулких глотков. Тыльной стороной ладони оттер губы.

— Жупелы вы! Пустое место… — повел ноздрями. — Даже запашок у вас стал подозрительный. Басурманский… Тьфу! Продались, суки, америкосам!

— В нашем доме не харкать! — взъерепенился Горбунок.

— Уходи, Ерофей, — тихо произнес я. — И мазню свою не забудь. Певец, блин, тотальной свободы.

 

37.

Ерофей оглушительно хлопнул дверью.

Глянули в окно. По 1-ой Владимирской в лагерной одежке шествовали бабы и мужики. Блатная походочка. Ручки в брючки. Вызывающе вздернутый подбородок.

— Так… Надо что-то делать! — джинн перекатил желваки.

— Звонок президенту? — я нахмурился.

Горбунок перецокнул копытцами:

— Отставной подрывник вряд ли поможет. Надобно добраться до корня.

Я схватил фолиант энциклопедии «ЖЗЛ». Судорожно сглотнул:

— На каком випе открою, туда и двинем.

— Экая махровая глупость… — Ваня поморщился.

— Не ты ли учил, случайность — язык Бога?

— Не тяни кота за хвост… — фыркнул Горбунок.

Распахнул книгу. И сразу же обалдел от дремуче бородатого Чарльза Дарвина.

— Попробуй еще разок, — джинн пустил к пожелтевшим цацкам люстры клуб терпкого дыма.

— Только первый случай от Бога…

Зебра боднула башкой:

— Пытливости ради.

Распахнул. Выпал лобастый Сократ. Иронический демагог из Афин.

— У этого мы уже были… — джинн стряхнул пепел себе на колено. — Чарльз фартовый мужик?

— Судя по его нависшим надбровным дугам — оголтелый страдалец, — пробормотал я.

— Довольно лясы точить! — Горбунок вздыбил гриву. — Пора отчаливать.

Под нашими окнами раздался звук удара. Били, скорее всего, по лицу. Типа, по морде. Это подтверждал крик: «Убивают!»

Вопль перебила блатная песня: «Владимирский централ! Звенят колокола. Маруху потерял. На фраера попал…»

Мы ошалело переглянулись.

— Пора! — джинн крутнулся.

 

38.

Чарльз Дарвин в клетчатых шотландских штанах, в куртке с накладными карманами кормил макаку бананом.

На наше появление отреагировал вяло. Лишь скосил проницательный глаз.

— С добрым утром, тетя Хая! — от волнения заорал Горбунок.

Дарвин отложил банан.

— Говорящая?

Обиженная невниманием обезьяна заголосила и принялась, сметая все на пути, ходить колесом.

Зебра надула щеки:

— Я как-то даже носил почетное звание Стратегического Стратега Мироздания. Увеличивал количество добра и уменьшал количество зла.

— Ух ты! — обалдел Дарвин.

— Ви! Ви!.. — макака со злости оборвала плюшевую гардину.

— Позвольте… Артикуляционный аппарат? Он же совсем неприспособлен? — взметнул бровь Чарльз.

— Ха! — расхохоталась зебра. — Я еще могу видеть кармические столы и рихтовать их.

— Господа, а не испить ли нам чудного английского чая? — великий натуралист потер ладони.

— Овса! — прошептал Горбунок.

— Ви! — визжала макака, запутавшись в плюшевой ткани.

— Ее зовут Бо-Бо! — подмигнул Дарвин. — Характер пакостный. Обжора. Сутяжница. Хулиганка.

— Всегда радостно видеть своего земляка, — Горбунок повел огромной губой. — Африканец!

— Ошибаетесь. Привез ее из Бомбея.

— Все равно, южанин…

Мы пили чай, кушали тосты с беконом. Зебра самозабвенно чавкала овсом. Бо-Бо с феноменальной скоростью приговаривала связку бананов.

— Есть ко мне дело? — тихо спросил натуралист.

— Россия бузит… — с набитым «Геркулесом» ртом откомментировал Горбунок. — По-черному.

— Я тут причем?

— Так же все связано! — сощурился я. — Ваша теория, наша буза.

Иван вдел кисти рук одну в другую:

— Не разорвешь…

— Чтобы подправить плод, — подхватила зебра, — надо откорректировать корень. А корень вы и есть. Причем, на наш взгляд, магистральный.

— Как же она чешет по-нашему!

— Ви! — заверещала макака и швырнула шкуркой банана в натуралиста.

Джинн сбил треух набок:

— Ревнует, стервь!

— Гляди, зебрушка, карму старика, — попросил я.

— Да какой же я старик? — возмутился Дарвин. — Мне 50-т лет.

— Я мне 5000! — отреагировал Ваня.

Дарвин вздохнул.

— Так долго не живут. Это вряд ли…

Зебра, меж тем, совершила магический круг. Зенки ее конгениально перевернулись. Завещала утробным басом.

— Весь столб перевит черными нитями. Обида на все человечество. Пожелание ему скорой смерти.

— Истая правда… — Чарльз пригорюнился.

 

39.

Я насторожился:

— А с виду такой благообразный? Объяснитесь!

— Друзья мои, — Дарвин почесал лохматую бороду, — я жестоко разочаровался в хомо сапиенсах. Поэтому и придумал, словно в издевку, дикую теорию происхождения нас из макак.

Бо-Бо застыла с бананом в лапе. Агатовые глаза ее не мигали.

— От кого же мы произошли? — Иерихонской трубой взвыл Горбунок.

— Вы? Зебры? Не знаю… А человек произошел от сурка.

— Экий вы путаник! — сквозь клубы «Беломора» джинн усмехнулся.

— Всем своим поведением мы на сурка не похожи, — продолжал Чарльз. — Сурок мирное и доброе животное. Много спит. Мы же весьма суетливы, завистливы, похотливы, слепо подражаем друг другу. Вылитые обезьяны… Макаки!

— Теорию «сурка» выведем за скобки, — раздул я щеки. — А пока, Горбунок, приступай к сокровенным обязанностям. Рихтуй натуралисту карму.

Зебра совершила поворот.

— Корректировка закончена. Столб светится золотом. Я бы сказал, сусальным.

Ваня отогнал от лица клубы дыма:

— Ваши, Чарльз, ощущения?

— Слабость какая-то… — Дарвин зевнул. — Хочется спать. А мозги будто от ударной дозы английского чая прочистились, просветлились. Потрясающая легкость мышления.

— Так от кого произошел хомо сапиенс? — взревел Горбунок.

— От сурка…

— С какого бодуна?

— Это для меня самого великая тайна! Я, конечно, попытаюсь изменить взгляд на обезьянью природу человечества. После очистки кармы…

— Не надо ничего менять нам в угоду, — поморщился Иван. — Я даже могу вам пособить.

— Пособить?

Джинн резко встал, вертанулся на левом кирзаче.

Хрустальные цацки на люстре задребезжали.

Макака Бо-Бо отреагировала неадекватно. Она швырнула в Чарльза банан. Уперла руки в боки. С бабьим привизгом заголосила:

— Кормежка скудна! Где, спрашивается, авокадо, ананасы, наконец, чмошные киви? Порой хочется умять и мясца.

— Быть того не может… — помертвел Дарвин.

— Может, — сощурился я.

— Уйду я от вас, — Бо-Бо размазала слезы по морде. — Меня не любят! В Бомбей уйду. К маме и папе…

Дарвин сглотнул:

— На хрен собачий мне говорящая макака?

— Для подтверждения теории происхождения видов.

— Тогда у нее должна выпасть шерсть. Отвалиться хвост. Она просто обязана обучиться орудовать палкой.

Заслышав о палке, Бо-Бо цапнула бильярдный кий, применявшийся здесь для раздвижки гардин, лупцанула папашу Дарвина по макушке.

— Это провокация! — заржал Горбунок.

— Я ее задушу собственными руками… — побагровел Чарльз.

— Карму ты натуралисту точно отрихтовал? — скосился я на африканца.

— Зуб даю! — зебра от шока перешла на феню.

Дарвин загрустил:

— Не буду я ее душить… Все-таки она — высочайше организованная материя, а не дерьма кусок.

— Пора домой… — веско обронил Ваня.

 

40.

— Рано! — заголосил Горбунок. И обратил лучезарные очи к Чарльзу: — У вас готов эпохальный труд о происхождении человека от сурка?

— Переписал в трех экземплярах.

— Выдайте нам копию. Мы ее опубликуем в России будущего.

— Для меня это великая честь…

Раздался оглушительный грохот.

— Бо-Бо потрошит одежный шкаф! — помертвел натуралист.

И как в воду глядел.

Макака явилась к нам закутанная с головы до ног в темно-вишневую шаль.

— Человек произошел от меня! — гордо провозгласила она.

Дарвин обморочно скосил глаза:

— И что мне прикажите делать с этим говорящим пугалом?

— Покажите научному сообществу, — посуровел джинн. — А потом сдадите в зоопарк.

Бо-Бо заинтересовано заморгала:

— Что есть зоопарк?..

— Там много твоих собратьев, — заржал Горбунок. — Гориллы, шимпанзе, крокодилы…

— Крокодилы кусаются?

— Еще как!

— Не хочу…

— Об этом потом, — Дарвин свел косматые брови. — Ты зачем, мерзавка, взяла шаль моей тещи Клары?

Макака игриво повела плечами.

— Она мне идет?

— Ну и задачку же вы мне задали… — вздохнул Чарльз.

— Не грусти, старина! — Ваня по-дружески обнял природоведа. — Этой красоткой в темно-вишневой шали вы заткнете рты всем своим оппонентам. А теперь — дайте нам копию.

— Я нашла ее! — завизжала из соседней комнаты Бо-Бо.

Явилась, волоча толстенный фолиант по паркету.

Дарвин схватился за голову:

— Труд всей моей жизни!

Обезьяна выдернула из талмуда пук страниц, подбросила к потолку.

— Красота!..

Джинн метнулся к Бо-Бо. Выхватил том. Собрал с пола листки. Трепетно вложил их в рукописную книгу. Передал мне.

Дарвин стоял ни жив ни мертв.

— Я бы на вашем месте поскорее показал Бо-Бо коллегам, и сразу же — в зоопарк.

— Или в пасть крокодилу! — разгневался Горбунок.

 

41.

Вернулись в столицу. Стали прохаживаться по издательствам, предлагая доминантный для человечества труд о метаморфозах сурка. Нигде не берут. Начисто!

Тискают только Дарью Ростову, Юлию Мылову и прочую лабуду для платежеспособных даунов.

— Что вы хотите? — сокрушенно развел руками гендир самого крупного в России издательства «ЭСТ», Павел Кряквин. — Хомо сапиенсы перестают читать. Склады забиты под завязку. С пола до потолка. Товар лег мертво.

— Никакой надежды? — уныло заржал Горбунок.

— Нет, почему? Редактура, верстка, печать, в общем всё — за ваши башли. Да и пиар тоже. Мы же благородно предоставим вам всю сеть магазинов. А их — тысячи!

— Ваня, пора апеллировать к кирзачу, — прошептал я.

— Вы о чем? — взметнул брови Пашутка.

Иван усмехнулся:

— Есть у нас такой сапожок… Типа, золотого копытца.

— Вот бы мне такой! В условиях перманентного кризиса…

— Выдайте нам полную калькуляцию, — зебра перевела разговор в конструктивное русло.

— Какой тираж? Формат? Твердый переплет, мягкий? Бумага офсетная или газетная? Эксклюзивные заказчики печатают даже на веленевой с водяными знаками.

Джинн сморкнулся в грязный платок:

— По высшему разряду.

— Вот это уважаю! — осклабился Кряквин. Нажал красную кнопку селектора. — Катенька, душка, распечатай разблюдовку для элитных клиентов. Да… Вариант «Омега».

— Сумма? — взревел Горбунок.

— Катюша сейчас выгонит с принтера. Однако если вы торопитесь, то пожальте…

И написал на желтой бумажке пятизначную сумму.

— Рубли? — сощурился джинн.

— Что вы?! Евро! Исключительно кэш. Никого безнала.

— Нам в уборную, — вскочил Ваня.

— По коридору последняя дверь справа…

Проходя мимо секретарши Кэт, тонконогой девицы с копной рыжих волос, мы взяли бланк договора.

— Какая милая зебра! — вскрикнула Кэт.

Горбунок польщено мотнул головой:

— Еще и говорящий… Кармические столбы считываю. Рихтую на раз.

— Ангелы-хранители! — помертвела девица.

В ватерклозете Ваня лихо крутнулся на левом кирзаче. Откуда-то из потолка, от матово сияющих люминесцентных ламп, повалилась наличность. Точнее, шлепнулась свертком в замызганной газете «Завтра». Перетянутая алой резинкой.

Я развернул и ахнул! Новенькие, душистые, незабвенные евро. А как много!..

— Надо секретарше Кэт шоколадку купить, — проворчал Горбунок.

— После выхода книги, — волна скупердяйства накрыла меня вдруг с головой.

Джинн с Горбунком лишь скривились.

— Да купите ей хоть вагон шоколада! — вскричал я затравленно.

 

42.

Книга вышла в три дня. Истинное произведение искусства! Золотой обрез. Из свиной кожи обложка. Веленевые страницы. Стереоскопические иллюстрации. Шелковая лента закладки.

Товар незамедлительно отправился во все географические точки бескрайней Родины.

И… мертво лег на магазинных полках.

Метаморфозы сурка оказались за ареалом любопытства потенциальной целевой аудитории.

Ваня весь утонул в клубах едкого дыма:

— Необходим артобстрельный пиар.

— Владимирский централ!.. — под нашими окнами раздался вдруг дикий возглас.

Глянули на горлодера.

Группа подростков в полосатой зековской форме, с бутылками крепкого пива в руках, блатной походочкой перемещалась по 1-й Владимирской.

— Звонок президенту? — заржал Горбунок.

Ваня поморщился:

— Блажной подрывник нам вряд ли поможет.

— Тогда опять к кирзачу, — конструктивно заиграл я желваками. — И с бабками наперевес, в самое козырное рекламное агентство.

Джинн затушил бычок в кадке с фикусом. Встал. Молодецки повел плечами. Прошептал:

— Выручай, кирзач! Выручай же, брат!

Свершил циклическое движение.

Далее все следовало по четко разработанному плану.

Скоро ошалевшую от тюремной темы отчизну было не узнать.

Повсюду радужные расклейки и растяжки. В вагонах метро, электричках и поездах дальнего следования бубнит талантливый диктор. На небе зажигаются саженные огненные буквы. Рекламный посыл один: «Прочитай Дарвина, обгони мечту!»

Лишний раз убедились — страна крайне легко поддается внушению. Как ребенок трехлетка. Недаром именно у нас стали возможны маньяки Грозный и Сталин. А чего стоит обожествление вертикали власти?

Многомиллионный электорат рванул запоем читать провокатора Чарльза. И как-то сами собой исчезли с площадей и улиц блатные придурки. Умолкли песни о Владимирском централе и Таганском Сизо.

Преображение!

Комнату нашу потряс телефонный звонок.

— Кто на проводе? — осторожно спросил у меня Горбунок. Полосатая шкура на спине его нервически дернулась.

— Юрий Абрамкин. Президент РФ! — басом отреагировал мужской голос. — Как дела?

— Позвольте?.. Кха-кха… — горло мое от волнения пересохло. — Верхушка вертикали, ежу известно, — Тимур Байбаков. Отставной подрывник. Славный парень.

— Этого славного парня поймали за яйца.

— Вы о чем?

— Хотел поднять на воздух, вдребезги пополам, Спасскую башню. Весь, словно новогодняя ёлка, увешался пластитом. Оставил прощальное письмо. Мол, происходить от сурка не согласен. Даже от краснозадой макаки ему, подлецу, маловато.

— И где же Байбаков? — хрипло вопросил джинн.

— В Кащенко! Где же еще? В байковой рубахе. Смирительной. Как у вас дела?

— Ок.

— Пока.

 

43.

— Что ж, Абрамкин, так Абрамкин, — Ваня с солдатской сноровкой раскурил «Беломор». — Россия видала и не таких монстров.

— Будем ждать дальнейших событий? — боднул башкой Горбунок.

И события последовать не замедлили.

Страна мертво заснула!

Дарвин ввел русаков в тотальный ступор. Воочию убедившись в происхождении от сурка, все спешно залегли в постель. На кровати, диваны, раскладушки, кое-кто оккупировал даже бабушкин сундук.

Поначалу мы этим не озаботились. Ну, дрыхнут и дрыхнут. Через сутки скакнут огурчиками. Пупырчатыми! Засучат рукава. Страна, наконец-таки, превратится в город Солнца.

Через сутки никто не очнулся…

— Спят мои Титовы и Гагарины! — панически запел Горбунок.

— Носики-курносики сопят, — еще более панически подхватил я.

Джинн обвел наш дуэт немигающим взглядом.

— Пацаны, у вас все нормально?

— Как сказать… — заблеяла зебра.

Ваня встал, подошел к окну, по-физкультурному лихо крутанул шеей.

— Соберитесь!

Невысокий лоб его бороздили высокие думы:

— Всю страну ввергли в летаргию. Потомки нам этого не простят.

— Откуда потомки? — взбрыкнула зебра. — В сонном виде сексуальные спарки категорически исключаются.

— Если колодой лежать потомков не будет, — уточнил я.

Джинн вытащил мобилу, защелкал по клавишам.

— Кому звонишь? — сглотнул я слюну.

— Президенту РФ… Если и тот залег сурком, надо немедля в путь.

В поцарапанной, облепленной махоркой трубке раздавались лишь длинные пригласительные гудки.

— Спят мои Титовы и Гагарины… — зло усмехнулся Иван.

— Носики-курносики сопят, — сомнабулически подхватил я.

Ваня клешней впился мне в локоть:

— Юра, постарайся сохранить остатки своего скудного разума.

— Почему скудного?

— Это потом… Лучше подскажи, какой вип-страдалец высосал энергию русаков?

Реноме дурака меня не устраивало. Максимально активизировал «серое» вещество.

— Григорий Распутин!.. — веско произнес я.

— Почему он? — зебра порыла копытцем.

— С какого бодуна? — изумленно скосился Ваня.

— Судите  сами… — спокойным, так сказать, матовым голосом заговорил я. — Именно Гришка Распутин обладал вулканической сексуальной энергией. Если бы рафинированные дворяне его не замочили в проруби, колесо истории покатилось бы в мажорную сторону.

Джинн почесал переносицу:

— Под категорию вип-страдальца он точно канает…

— К злоебучему старцу! — белугой взревел Горбунок.

 

44.

Распутин мертво спал на зловонном топчане. Причем — голый. Пожарным шлангом свисала метровая елда. Все тело покрыто лиловыми чирьями.

— Григорий Ефимович, подъем! — взвыл Горбунок. — Труба зовет.

Ни звука…

Джинн брезгливо приложил ухо к груди старца, буйно заросшей обезьяньей шерстью.

— Сердце вроде бьется… А как же винищем несет!

Я сурово нахмурился:

— Сканируй его карму, зебра. Если что не так, рихтуй.

Горбунок волчком крутнулся. Дым из-под алмазных копыт. Завещал простуженным басом.

— Столб чернее черного… Приступаю к правке.

Мы с Ваней уважительно глядели на полосатого зверя. Как же приято иметь дело с профи! Движения отточены. Ни одного лишнего слова. Чародей! Маг рихтовочного цеха.

— Кармический столб хоть и пятнистый, ан светлого больше, —  отрапортовала зебра.

Ефимыч зашевелился. Из края рта потекла струйка слюны. Левая нога дернулась. Елда вдруг наполнилась диковинной силой и… взметнулась. И как взметнулась?! Александрийским столпом.

Гришка увидел нас. Оскалился.

— Бабу хочу!

— Вот еще… — попятился Горбунок.

Распутин лихо вскочил, схватил зебру за гриву, вознамерился, маньяк, овладеть нашим другом сзади. Так сказать, по-собачьи.

Только в этот зловещий миг я вспомнил: джинн владеет черным поясом джиу-джитсу. Ребром ладони Ваня хватил старца в солнечное сплетение. Опрокинул на пол. Завязал морским узлом ему руки сзади.

— Пустите, гады! — зашипел моложавый старик.

— Горбуночек, милый, гляди карму ему еще разок, — слезно попросил я. — И рихтуй…

— Да?! — зебра от гнева аж задрожала. — Да пусть он, сука, сгниет. Педофил хренов!

— Зоофил, — мягко поправил Иван.

— Какая разница?!

Лицо Гришки налилось черной кровью:

— Всех троих изнасилую!

Джинн достал из кармана обсморканный носовой платок. С педантичной аккуратностью заткнул Распутину рот.

— Помолчи, дорогуша…

— М-м-м-м! — мычал половой гигант.

— Может, мне его изнасиловать? — Горбунок раздул ноздри.

Ваня с медитативной медлительностью закурил беломорину:

— Этот урод вряд ли выведет Рашу из суркового сна.

Я отогнал от лица клубы едкого дыма:

— Предлагаю к Высоцкому. Энергетика у него… Братская ГЭС отдыхает. Пусть сыграет, уж в какой раз, роль всероссийского будильника.

Распутин выплюнул кляп:

— Развяжите! Насиловать не буду.

Ваня вернул затычку на место.

А зебра подошла к святому отцу, широко расставила ноги и бурно на него помочилась.

Джинн затоптал бычок:

— Значит, к Семенычу…

 

45.

Однако к Высоцкому отправиться мы не поспели. Услышали детское мелодичное покашливание. Обернулись. Дьяволица Руся. Собственной персоной.

В русые косички вплетены алые банты. Шерстяной белый джемпер. Красные обтягивающие брючки. На ногах кроссовки с белоснежными шнурками. Челюсти яростно наминают жвачку. На щеках веснушки.

— Руся! Вы?! — оторопел я.

Нимфетка усмехнулась:

— Я же за вами слежу… Страстная болельщица ваших странствий.

— Зачем? — прошептал Горбунок.

— Ах, если бы вы знали… В аду смертная скука! Грешников варят в смоле, жарят на сковородках. Ничего новенького!

Распутин замычал и вздрогнул. Елда его стала вздуваться.

Дьяволица ласково глянула на легендарного ёбаря.

— Какой роскошный экземпляр. Настоящий мачо! Мне б такого…

Ваня пытливо сощурился:

— Зачем прибыли?

Руся жадно потянула ноздрями:

— Обожаю чистые животные радости. Все остальное — от лукавого.

— Малолетка! — боднул башкой африканец.

— Хочу дать вам дельный совет. Не отправляйтесь к Высоцкому. Гиблое дело! Что может дать путного наркоман и алкаш?

— Это уж нам решать… — джинн затоптал папиросу.

Руся почесала откляченный зад, поддернула трусики:

— Я ведь могу и обидеться. Разве можно на нежность откликаться злобой? Не по-христиански…

Распутин опять лягнул левой ногой. Елда его продолжала наливаться.

Руся томно глянула на Гришку:

— Потрахаться, что ли? Нет, сейчас месячные.

Джинн выпучил очи:

— Разве у дьяволиц случаются месячные? У моей подруги, ведьмы Бругильды никогда не бывало. Как у кошки…

Девица приосанилась:

— Я — новая генерация фурий. Всё, как у людей. Никаких отличий.

Распутин выплюнул кляп:

— Ебаться хочу!

Руся прикоснулась пальцами к своим губам. Этими же пальчиками провела по метровому члену:

— Пока, мой сокол! Дождемся лучших времен. И выведи свои чирьи. Не вдохновляют.

Руся шагнула в стенку. Сгинула без следа. Лишь на полу остался сплюнутый комок жвачки.

 

46.

Высоцкий сидел на кухоньке. В трусах. Босой. Разорванные буквочки его стиха прыгали по странице школьной тетрадки. На нас, хоть мы и завалились с оглушительным шумом, даже не оглянулся.

— Сканируй карму! — шепнул джинн.

Зебра крутнулась. Вещие очи вылезли из орбит. Ошеломленно заржала:

— Сплошь золотое сияние. Уходит прямо за облака. К Богу!

Владимир Семенович поставил точку. Обернулся.

— А, это вы?! Я уж второй месяц не пью. Вам спасибо! Пишу как угорелый. Вот, послушайте…

Высоцкий взял прислоненную к кухонному шкафчику обшарпанную гитару. Ласково перебрал струны.

— Песня называется «Кони привередливые».

Джинн с фокуснической сноровкой раскурил «Беломор»:

— Это классика! Охотно послушаем…

Жилы на шее Семеныча вздулись:

— Чуть помедленнее, кони! Чуть помедленнее… Не указчики вам кнут и плеть.

Песня нас сокрушила. Я, например, ощутил запредельное счастье. И, одновременно, щемящую тоску. Скупые слезы обильно заструились по моим небритым щекам. Джинн об пол хватил треух, застонал. Горбунок затрясся, будто в тропической лихорадке.

Владимир Семенович отложил гитару:

— Как?

— Вы — гений, прочь сомненья! — Ваня грязным треухом оттер мне слезы. — Я — джинн уже в сороковом поколении. Тронуть меня произведением искусства практически невозможно. Вы это сделали!

— Я думал — сдохну от радости, — завопил Горбунок.

Высоцкий погладил зебру по холке:

— Доброе слово и кошке приятно… Да вот беда, ничего не меняется от моих песен. Гулаговское общество, правда, в смягченно варианте, чувствует себя расчудесно.

— Это ненадолго… — Ваня пустил слюну на бычок. — Скоро придет строй еще хлеще. Россия свалится в помойную яму нефтяной эйфории.

— А вам в этом обществе будут молиться, — подхватил я. — Как великомученику. Регулярные чтения стихов у вашего памятника. Возле Петровских ворот. Груды свежих цветов на Ваганьковском. Каждый год в Кремлевском Дворце Съездов станут отмечать день вашего рождения и смерти. А в первых рядах — коррупционеры, маньяки, преступники всех мастей…

— Значит, отмечают и день моей смерти? — оскалился Владимир Семенович. — Человек не меняется… Чего от меня-то хотите?

Бегло, с самыми сочными деталями, мы поведали о столбняке страны под железной пятой Сурка.

Бард по-детски расхохотался:

— Все дрыхнут? Без задних ног?

— Включая самого президента РФ! — прошептал Горбунок.

Высоцкий взял гитару, щипнул струну:

— Что я могу вам посоветовать? Пусть каждый русак живет своей жизнью.

 

47.

— Это как? — обалдел я.

— Не косить на генсека, президента, царя… А самому докарабкиваться до своего заветного счастья.

— Жажда обладать материальными вещами охватила и так всех истерическая, — сощурился джинн.

— Вакханалия наживы… — кивнул я седеющей головой.

Владимир Семенович дернул струну:

 

Сон мне снится как-то раз:

Гроб среди квартиры.

На мои похорона съехались вампиры…

 

Ваня почесал зад:

— Извольте, не прятаться за песню. Вся надежа на вас.

Щека Высоцкого дернулась:

— Что я могу сказать, ребята? В гробу окошек нет. С собой на тот свет ничего не утащишь. Не в этом благо.

— А в чем же? — проскулил Горбунок. — Может, горе нужно? Типа, мировой чумы? Или маленькой термоядерной войны? Как иначе человечество качнуть к блаженству?

— Вы ко мне обращаетесь, будто к Будде, — усмехнулся Высоцкий. —  Увы, я не обладаю его полномочиями. Знаю одно, золотой унитаз Россию не спасет. Даже под алыми парусами. Любое богатство, по гамбургскому счету, — пустота, морок. Надо помочь народу вытащить мечту изнутри.

— Может, повсюду крутить ваши песни? — порозовел я от предвкушения истины.

— Что толку? Умные становятся умнее. Дураки глупей.

Ваня затушил бычок о каблук кирзача:

— Тогда подскажите, как выцыганить русаков из постелек. Они же свернулись гусеницами. И сопят.

— Это можно… Врубите мою песню об утренней зарядке.

— Напомните, будьте добры, — погладил я поцарапанную гитару барда. Захотелось прикоснуться к святыне. Подумал, если этого не сделаю, никогда себе не прощу.

Джинн сунул треух под мышку:

— Переберите серебряные струны…

И Владимир Семенович ударил по струнам.

 

Вздох глубокий, руки шире,

Не спешите, — три-четыре! —

Бодрость духа, грация и пластика!

Общеукрепляющая,

Утром отрезвляющая,

Если жив пока еще, гимнастика.

 

48.

Все остальное оказалось делом техники. Ваня крутнулся на кирзаче. И по всей бескрайней России грянула из динамиков заводная песенка.

Русаки, подобно суркам, выбредали из квартир с залепленными Морфеем глазами. Кое-кто в такт дергал ногой, рукой. Некоторые подпевали: «Главный академик Иофе доказал: коньяк и кофе вам заменит спорта профилактика».

Позвонил президент Юрий Абрамкин. Голос его вибрировал:

— Это вы сотворили? Какие же молодцы! Изгнали проклятущую летаргию.

Россияне потихоньку избавлялись от зековского прикида и блатной походочки — ручки в брючки. Никто больше не распевал подлых песен о Владимирском централе. Меньше стало алкашни публично хлещущей пиво.

— Стоп машина! — через неделю вновь отзвонился сам президент. — Сурковая кома канула в Лету.

Динамики враз заглохли.

А к нам в гости заглянул легендарный психотерапевт, Егор Кобылкин. Весь во мху, в сплющенных ягодах морошки, застрявших в косматой шубе. Оказывается, в сурковый сон он впал случайно в берлоге миролюбивого медведя.

— Я с вашего разрешения, — звонким фальцетом заговорил он, — хочу написать очередной судьбоносный бестселлер.

— И какой же? — фыркнул Горбунок.

Исаевич победоносно прищурился:

— «Оптимизм — это солнце в груди!»

Ваня подмигнул:

— Весьма, весьма…

— И фолиант этот посвятить вам.

— Высоцкому посвятите, — прошептал я. — Его заслуга.

— И ему тоже…

Джинн скосился на одежу Кобылкина:

— Приведите себя в порядок. А то — весь в былинках, в паутинках…

— Так рисуют на картинках только чёртиков в лесу! — заржала зебра.

— Об этом не беспокойтесь… — оскалился Кобылкин. — Кстати, меня Топтыгин такой энергией зарядил! Мы же целый месяц спали в обнимку.

— Находились в сексуальном контакте? — уточнил Горбунок.

— Медведи зимой не спариваются, — серьезно глянул на зебру гуру человеческих душ.

— А хомо сапиенсы? — вскинулся я.

— Ладно… Я пошел, — сплюнул Кобылкин.

Удалился…

Час-другой сидели в ступоре. Потом высунулись в окно. Всё как прежде. Унылые, беспросветные лица. Мелькает зековская одежда. Кое-кто по-физкультурному лягает ногой, вращает тазом.

— Что делать-то будем? — я скосился на Ваню.

— Просто ждать… Магистраль развития Руси пока в тумане.

— Высоцкий нам завещал в каждом гражданине открыть кладезь творческих сил?! — прошептал Горбунок.

— Знаешь метод? — джинн оскалился.

 

49.

Далее рассказ буду продолжать я, Ваня. Юрик пущай отдохнет. У него рука, чай, одеревенела. Да и хромает слог. Нет драйва.

Эх, распрощаться бы с г-ном Козловым и Горбунком… Махнуть в Сеуту к ненаглядной ведьме Бругильде. Хотя и она стала меня доставать. Требует оседлой жизни. Псом на цепи при ней сидеть не хочу.

Странствия по белу свету меня заводят. По своей природе, я — пилигрим, кочевник. Без ежедневного риска жить тошно. Да и прикипел я душой к горемычным подельникам. Думаете легко африканской скотинке, Горбунку, шастать по заснеженным просторам России? А стареющему плейбою наблюдать за угасанием собственного либидо? Молодые крали плодятся как кролики! Такая тоска порой мелькнет в очах г-на Козлова, я вас умоляю…

Куда же нам теперь двигать? Каким образом открыть в русаках шлюз созидательных сил? Как каждую клеточку пропитать энергией радости?

Я валялся в сапогах на диване. Испепелял одну папиросину за другой. Тянул дрянное «Жигулевское». Будущее утопало в табачном дыме.

Напарники с недоумением поглядывали на меня. Зебра разок чуть не хватила меня зубами за лодыжку. Спасла кирза… Я лишь молчал и курил. Курил и молчал.

Комнату внезапно потряс телефонный звонок. На проводе Алина Альпенгольц. Любопытно, что у нее с Юрой (президентом РФ) стряслось в Овальном кабинете?

— Срочно в Кремль, — произнесла сурово.

— Отлич-чно! — взвыл Горбунок.

Полосатик, видимо, изголодался по активным действиям.

— Алинушка придаст нам нужный импульс, — отставной плейбой потер мускулистые руки, отбил каблуками тапочек лихой степ.

 

50.

Продолжать повествование буду я, Юрий Козлов. Руку отпустило. Да и мозги прочистились, постояв одну главку «под паром».

— В каком, любопытно, статусе Альпенгольц зовет нас? — спросил я корешей. — Байбаков в Кащенко. А она его отставной пресс-секретарь.

— Придем, увидим! — заржал Горбунок.

Мизансцена недавнего визита повторилась тютелька в тютельку.

Юрий Абрамкин принял нас в банном халате. Грудь и ноги в густой обезьяньей шерсти. На стопах пестрые татарские чуни. Он величаво курсировал вкруг стола. Алина же Альпенгольц, со своей незабвенной прической-паклей и почти полным отсутствием грудей, зато огромными вывернутыми губами, быстро что-то строчила. Хотя почему что-то? Она записывала блиц-мысли главы вертикали.

— Гибель империи доказывает… — диктовал Абрамкин, почесывая мохнатую грудь. — Суть спасения в регулярном физическом оздоровлении нации…

— Здоровеньки булы! — по-хохлацки взвыл Горбунок.

— Звали? — джинн заломил драный треух.

— Ведем с Алинушкой летопись смутного времени, — не приметив вопроса, ощерился Абрамкин. — Это мой новый пресс-секретарь. Алина Альпенгольц. Знакомьтесь.

— Мы знакомы… — Алина глянула на меня, облизнулась.

— Позвольте уточнить… — распахнул я рот. — Вы же у безумного Тимура являлись пресс-секретарем?

Абрамкин запахнул махровые полы халата:

— Коней на переправе не меняют. Не так ли?

— Курить у вас можно? — нахмурился Ваня.

Президент выдвинул ящик дубового стола. Достал коробку, обклеенную золотистой тисненой бумагой. Распахнул. Вынул тучную фаллосоподобную сигару.

— Угощайтесь!

Джинн скривился:

— Солдатский дымок милее…

— Настоящая гавана!

Ломая балабановские спички, Иван зашмалил «Беломор»:

— Звали чего?

— Тут такое дело… — затянулся сигарой Абрамкин. — Россия вроде бы с колен поднялась. Да поднялась как-то косо. То есть, лежит на боку.

Г-жа Альпенгольц сморщила остренький носик:

— Русаки делают только зарядку. День и ночь. Под песни Семеныча. Нет, кое-кто, конечно, ходит на заводы и фабрики.

— Нельзя ли говорить без кокетливых экивоков? — гневно заржал Горбунок. — Время — бабки!

 

51.

— Результаты труда плачевны… — посуровела г-жа Альпенгольц. — «Жигули» не заводятся, разваливаются на куски.

— Вдребезги пополам! — подхватил президент.

— Холодильник «Арзамас» дико воет, обильно течет, вместо мороза дает печной жар. Хоть пеки пасхальные пироги. А ведь не время.

— Даже наши знаменитые оренбургские платки, — Абрамкин заиграл желваками, — попадают к покупателю с дырками в кулак величиной.

— И всё так… — Алина поправила свое отсутствие грудей.

Джинн из широких ноздрей выдул дым:

— Значит, физзарядка не пособляет?

— Что вы?! — испугался Абрамкин. — Только на ней, родимой, и держимся. Если бы не песня Высоцкого, давно бы сгинули, провалились в тартарары.

— Овса… — тоненько простонал Горбунок.

Президент сокрушился:

— Даже «Геркулес» стали производить с червями.

— Червей не хочу! — пророкотала зебра. — Я — вегетарианец.

Альпенгольц положила мне ладошку на плечо.

— Юрий Козлов, у меня для вас есть разговор. Как и в прошлый раз, в Овальном кабинете.

Щеки мои запунцовели:

— Помилуйте! Я совсем не готов…

— Чисто деловой разговор.

— Конечно, отправляйтесь в Овальный! — возликовала вертикаль. — Судьбы Отечества вершатся исключительно там.

В пресловутом Овальном — белая гнутая мебель с черной обивкой. Мерный ход настенных часов с кремлевской венценосной кукушкой. Только воздух на этот раз отдавал почему-то гнилью.

Я зорко глянул на вывернутые негритянские губы Алины. Волна наслаждения пробежала по хребту. Резко расстегнул ширинку.

Альпенгольц скривилась:

— Ударный минет не состоится… Россия в огне!

Словно подтверждая ее слова, из часов выскочила престарелая кукушка, сипло исполнила гимн РФ.

Я попытался застегнуть молнию. Она, сволочуга, заела.

Алина пришла мне на выручку. Закрыла прореху в штанах элегантным рывком.

Я обморочно опустился на гнутый стул.

Алина села напротив. Карие ее очи впились мне в душу.

— Вы ничего не заметили, Юрий Ибрагимович?

— Все как прежде… Вместо Байбакова — Абрамкин. Тот же банный халат. Только Абрамкин пышет здоровьем.

— Он сумасшедший! — внятно произнесла г-жа Альпенгольц.

— Да что вы? Из-за пристрастья к зарядке?

— Все бюджетные средства он приказал отправлять в тайные фонды по развитию физкультуры. Баржа российской экономики идет ко дну. Буль-буль.

— Моя задача?

— Ваш однокашник, Паша Брюхатый, возглавил центральный офис фонда «Добрые руки». Умоляю вас, выйдите с ним на плотный контакт.

 

52.

— Не понимаю… Физкультурное движение идет семимильными шагами. Значит, всё Ок?

— Да поймите же вы, сексуальный гигант, — чуть не зарыдала Алина, — котировки нефти взметнулись в заоблачную высоту, а все денежки текут мимо госкармана. В какие-то конфиденциальные фонды… Это амба! Писец!

— Тут что-то не так… — посуровел я.

— Прощупайте, куда утекают бабки. Поймите сам принцип. Я же всегда с вами на связи.

Вывернутые губы г-жи Альпенгольц быстро и вдохновенно двигались. Красные, сочные.

Я сощурился:

— Может, исполните ноктюрн на кожаной флейте? В прошлый раз было так клёво… Или пустите с парадного входа.

— И думать забудь! — вскочила Алина. — Никаких оральных утех… Спасайте Отчизну.

Побитой собакой я повлекся за г-жой Альпенгольц к президенту.

Вошли в кабинет Абрамкина и… ахнули.

На полную катушку включен магнитофон. Вертикаль с моими корешками заняты ударной зарядкой. Хриплый голос Высоцкого режет напополам душу:

 

Начинаем бег на месте!

Бег на месте общеукрепляющий…

 

Махровые полы президента взлетали, обнажая мускулистые, на диво волосатые икры. Ванины сапоги взлетали выше башки в треухе. Зебра на четырех конечностях отжигала джигу.

Мой скорбный вид несколько охладил физкультурников. Горбунок копытом вырубил магнитофон. Абрамкин стыдливо запахнул полы халата. Джинн швырнул себе в рот беломорину:

— Как там в Овальном? Мёд?

— Катастрофа… — сухо отреагировал я.

— Что такое? — взметнул брови Абрамкин. — А мы тут подергались! Кровь кипит. Идем на грозу!

— Это ужасно… — я содрогнулся.

Потом резко нырнул в очи Абрамкина. О, да! Они пусты и бездонны. Ни одной мысли. Лишь чистый восторг, упоение дрыганьем.

— Фонд «Добрые руки» находится на Чистых прудах, — шепнула мне в ухо Алина.

— Да помню я, помню… — повернулся к друзьям. — Харе выпендриваться.

— Я бы еще зарядочку поделал… — заржал неугомонный Горбунок. С губ его слетала обильная пена.

— Появились новые детали, — замогильным голосом произнес я. — Расскажу на улице.

 

53.

На чистом, озонированном после недавнего дождя, воздухе Ваня и зебра вернулись в состояние нормы и без моей помощи. А виной тому щуплый, вихрастый полицейский, устроивший охоту на физкультурников.

Бравый охранник общественного порядка достал вороной револьвер, зорко прицелился и шарахнул по группе жизнеутверждающих бегунов.

Тучный дядя в сатиновых трусах рухнул замертво. Конвульсивно вздрогнул. Затих.

— Это вам за академика Иофе! — ощерился коп. — Коньяк и кофе — святое!

Ничего не спрашивая, Ваня крутнулся на кирзаче. Страж начисто аннигилировался вместе с разящим оружием. А тучный дядя в трусах вскочил молодым сайгаком. И, как ни в чем ни бывало, продолжил мажорный бег.

— Да, ребята, — проржал Горбунок, — всё не так! Всё не так, как надо…

Кратко, в самых сочных деталях я передал разговор с г-жой Альпенгольц.

Джинн посуровел:

— Армагеддон близится. Копы, как зайцев, перещелкают всех физкультурников. В трусах ли они будут или даже без оных…

— К шаману не ходи! — сипло прошептала зебра.

Пашин офис располагался в старой советской школе. Фасад обшит новенькими мраморными плитами. У парадного подъезда посажены два гранитных льва, грозно ощерившие пасть, вздыбившие хвост с кисточкой.

— Мы к вашему боссу, — сказал я двухметровому детине-охраннику с чуть отвисшей, как у олигофрена, челюстью.

— Пускать никого не велено, — зыркнул будто сквозь прицельную прорезь пулемета.

Ваня затоптал бычок:

— Юрик, звони по мобилке.

Номер, на удивление, оказался рабочим.

— Паша, милый, это Юра Козлов! — с фальшивой радостью запел я в трубку. — Мы от президента РФ, Абрамкина. Знаешь такого?

— Кто такой Юрий Козлов? — прохрипел Брюхатый. — И носит же по несчастной России всякую нечисть.

— Ты чего? Твой однокашник! В 10-м «Ж» мы с тобой сидели за одной партой. На «камчатке»…

— Допустим… Что нужно?

— Брошены к вам укреплять физкультурное движение! — заржал Горбунок.

— Пропусти их, — пробурчал Брюхатый.

Мы оказались в роскошных покоях, сплошь покрытых персидскими длинноволокнистыми коврами. Где-то истошно горланил глупый павлин. Я отлично распознаю этот мерзкий голос.

— А нельзя ли Пашу сделать к нам подобрей? — скосился я кудесника.

 

Джинн вертанулся. И… Паша бросился к нам с распростертыми объятиями. Сухонькое, лисье его личико лучилось морщинками. Глаза по-братски сияли.

— Я ведь и отчество поменял! — вскрикнул он. — Теперь я не Федорович, а Наполеонович.

— С какого бодуна? — рявкнула зебра.

— В соответствии со статусом. Львиная доля золота России теперь принадлежит именно мне. И покоится в пронумерованных слитках, в Швейцарском банке.

— Так вот кто обдирает, как липку, нищую Родину?! — будто перед дракой, сжал я кулаки.

— Да я же спасаю её… — ошалел Паша. — В этом физкультурном угаре все профукают. А так, словно пчелка, я все тащу в улей.

Ваня выбил из мятой пачки папиросину:

— Позвольте полюбопытствовать, а где же ваши сотрудники?

Наполеонович взметнул брови:

— Цепочка утечки бабок отлажена. Мне никто не нужен. Офис большой — для представительности. А в нем лишь я, охранник Егор, да Яша.

— Кто такой Яша? — зебра мотнула башкой.

— Яшенька, выйди, голубок! Не стесняйся… Он у меня такой конфузливый.

В комнату, поцокивая коготками по дубовому паркету, вошел… павлин. Надменно прищурил очи. Походка аристократическая. Золотой (или из желтого металла?) ошейник.

Яша остановился и распахнул радужное великолепье хвоста. Эдакое трапециевидное полотно алмазов, топазов и яхонтов.

Брюхатый чуть не зарыдал от восторга:

— Кушать, Яша! Проголодался, родной…

Банкир достал из книжного шкафа пачку с ячменем. Насыпал в блюдо. В фаянсовую плошку плеснул минеральной воды «Святой источник».

Павлин вкушал без всякой охоты, клевал с показным отвращением.

— Разочаровался я в хомо сапиенсах, — исповедально заговорил Наполеонович. — Завистливые и злые, подлые и трусливые… Построил я себе яхту под алыми парусами…

— С золотым очком? — подхватил Горбунок.

— С тремя… Взорвал ее ваш Тимур Байбаков… Наладил высокотехнологичное производство золотых унитазов. Пустил дюжину конвейерных линий. По методу Форда. Налетела шайка оголтелых анархистов. Отобрали. А затем — разбазарили. Хвала небесам, президент РФ крейзанулся на физкультдвижении.

Джинн пустил смрадный дымок к лепному потолку:

— А почему все бабки он отдает именно вам?

— Руся подсуетилась… Дьяволица. Она и Яшеньку мне презентовала. Знаете Русю?

— Знают! — услышали мы ломкий детский голосок.

Обернулись…

В кресле, обтянутом тигриной шкурой, сидела знакомая девчушка. Черные чулочки, короткая юбочка. В русые волосы вплетены алые ленты. Из кармашка белой блузки торчит диадема. На конопатом лице блуждает похотливая ухмылка.

 

55.

Мы так и замерли с распахнутыми хлебальниками. Как в финальной сцене приснопамятного «Ревизора». Помните Гоголя?

— Яшеньку к нему приставила, дабы не бузил, — усмехнулась дьяволица. — Так, Яша?

Павлин вытянулся в струнку:

— Пока, госпожа Руся, все нормально. Живет скромно. Не блядствует. Не квасит. Не бузит. Меня, правда, кормит дрянью. Ненавижу ячмень! Предпочитаю овес.

— Овес — моя прерогатива! — фыркнул Горбунок.

Только этот эмоциональный посыл зебры привел Павлика в чувство.

— Яшенька, ты говоришь?

— На пятидесяти языках… — скосился павлин на Брюхатого. — Скинь с меня золотой ошейник. Я же не в цирке-шапито! Свобода — моя религия.

— Ты прав, — трясущимися руками Паша кинулся исполнять павлиний наказ.

— Смешные вы! — колокольчиком залилась Руся. Помолчала: — Я ведь пришла вам пособить.

Джинн заиграл желваками:

— Прихлопнуть физкульт-паранойю?

Дьяволица перекинула ножку за ногу. Черные чулочки. Обтягивающая бедра ситцевая юбка. Торчком грудь. Так бы и съел ее. Жаль, инфернальщики, не моё. Нарожаешь бесенят, бед не оберешься.

— Ну уж нет, дорогие мои. Вы эту вакханалию развязали, вам и завязать.

— Что предлагаете? — зебра мотнула башкой.

— Адольф Гитлер.

— Дьявол в погонах? — похолодел я.

Руся нахмурилась:

— Погон он никогда не носил. А вот энергией обладал незаурядной. Он вам поможет схватить Бога за бороду.

— Какая еще борода? — подал голос Брюхатый. — У Бога, в лучшем случае, бакенбарды. Или эспаньолка.

— Всевышнего никто не видел, — Руся в смущении опустила очи.

Джинн поскрипел рыжим кирзачом:

— Значит, к Адольфу? Бывали у него… Воспоминания гнусные.

— Вы к нему подошли не с той стороны, — ломким голоском произнесла дьяволица. — Не тщитесь править кармический столб. Это только небесам по плечу. Разведайте у него, как мотивацию народа направить в конструктивное русло.

— Отлично сказано! Отлично! — оживился павлин, раскрыл радужный хвост. Алмазы, топазы, опять же яхонты…

Руся погладила Яшу по мелкой башке:

— Ты же, дружок, следи за Пашей. Мало ли куда мотнет алмазодобытчика.

 

56.

Адольфа лежал, вытянув руки по швам, на полу. Его же невестушка, милейшая Ева Браун, широко расставив ноги, мочилась ему прямо в лицо.

Гитлер счастливо хохотал, зорко рассматривая потаенное лоно Евы.

— Какая махровая гадость! — заржал Горбунок.

Фюрер вскочил. Протер щеки, рот, лоб огромным клетчатым платком, шитым кровавыми свастиками.

Ева сомкнула бедра, одернула юбку.

— Ко мне? — Гитлер распушил пальцами усики. — Опять Россия в огне? Надежда лишь на мою энергию?

Джинн сосредоточенно раскурил «Беломор»:

— А что это, позвольте уточнить, меж вами было?

Фюрер мускулисто закурсировал по кабинету. От него разило мускусом и женской уриной.

Г-жа Браун села на краешек стула. Глаза смущенные. Плечи ссутулены. Коленки по-монашески сжаты.

— Что было? — усмехнулся Адольф. — Кода женщина мочится из лона, она сигнализирует о солнечных вратах жизни.

— Россия в огне… — напомнила зебра.

Гитлер подошел к Еве, погладил ее по щеке:

— Милая, принеси нам арабского ядреного кофе. Надо взбодриться. И мне смену белья.

— Ты не будешь принимать душ? — всполохнулась г-жа Браун.

— Это потом… Хочу источать амбре. Пахнуть только тобой.

Постукивая каблучками, Ева удалилась.

Гитлер вонзил в нас стальной взгляд:

— Чего хомо сапиенс боится больше всего?

— Чего? — Ваня поперхнулся дымом.

— Смерти! Государство только тогда исправно функционирует, когда смерть стоит за спиной каждого. Необходимо убивать, пытать, бросать в застенки. Иосиф Сталин, гениальный человек, это просёк. Поэтому СССР и велик.

Горбунок мотнул башкой:

— Значит, живьем в кипяток? На кол сажать? Полстраны бросить в Гулаг? Безнадега…

— Где же кофе? — озадачился фюрер.

Вошла Ева с серебряным подносом.

Запах кофе чуток перебил амбре от мочи.

Мы пригубили. Горбунок лишь облизнулся.

— Только харя погибели… — упрямо повторил Адольф.

— Страна поначалу от страха впадает в ступор, — ошалело пробормотал я. — Потом в лютый бандитизм. Садо-мазо…

— Лес рубят, щепки летят!

— Может, наши гости хотят пирожки со свиным беконом? — гостеприимно улыбнулась Ева.

— Вы кушайте мясо, — разрешил Гитлер. — А я после кровавой бойни Первой мировой на вегетарианской диете. Картошка, чеснок, сельдерей… Лишь иногда жареные пескари.

— «По-мюнхенски», — уточнила Браун.

 

57.

Я наклонился к мохнатому уху зебры:

— Рихтуй их карму. Дуплетом!

Полосатый дружбан свершил магический финт. Выпучил зенки. Задрожал листом.

— Все столбы перевиты черными жгутами. Пожелание смерти себе и близким зашкаливает.

Зебра вновь сработала круг. Забилась в эпилептическом припадке.

Отрапортовала глухо, интимно:

— Рихтовка закончена…

— Гад я подколодный! — кликушески запричитал Адольф. Упал на пол. Вытянул руки по швам. — Писайте на меня… Все скопом! Не стесняйтесь.

Ева Браун полновесным снопом рухнула подле нареченного.

— На меня тоже…

Горбунок задумчиво приблизился к распростертой парочке, широко расставил задние ноги.

— Не сметь! — взревел джинн. — Ты, полосатый, уверен, что корректировка окончена?

— Зуб даю… — по-блатному цвикнула зебра.

— Мочитесь! — визжал теоретик нацизма. — Жажду унижений!

— И меня оросите… — нахмурилась Ева.

Ваня могучим движением затоптал «Беломор»:

— Пора в Москву…

— Убейте меня, люди добрые! — с вербальным скоморошеством взвился Адольф. — Возьмите из дубового стола именной парабеллум. Патронов, ей же ей, хватит.

— И мой дамский пистолет, — подхватила Ева. — Из кипарисовой тумбочки. Бьет без промаха.

— Неужели коррекция привела к жажде смерти? — закусил я губу.

Зебра порыла копытцем.

— Задавил самые сокровенные желания, — продолжал самобичеваться Гитлер. — Я же живописец. Типа, Ван Гога. Только с ушами.

— А я танцовщица канкана. Вроде Анны Павловой. Из Большого, — взвизгнула Ева.

— Построил вместо этого концлагеря, — всхлипнул фюрер.

— Мочусь в лицо бесноватому фюреру, — захрипела Ева.

— Ясно! — перекатил я желваки. — Чисто семейные разборки…

Ваня встал, хрустнул косточками позвоночника. Совершил пируэт.

Мир ослепительно вспыхнул и разлетелся на мириады хрустальных осколков.

 

58.

Мерно тикали стенные ходики. Фиалка на подоконнике засохла. Некому поливать… Фикус ничего. Держится. На выгоревшей пластмассовой люстре шустрый паучок свил радужную паутинку. Всё, как всегда… Оставалось прощупать, просканировать остальную Россию.

Первым подал признаки жизни Ерофей Мафусаилов.

— Сволочь я! Гад подколодный! — кричал он в трубку. — Ни за понюшку табака сгубил свой могучий дар.

Джинн сосредоточенно выдул паровозный клуб дыма:

— Откуда такие оголтелые выводы?

— Вся страна убивается, — отреагировал Ерофей. — Посыпает голову пеплом. Покаяние, блин…

Мафусаилов взвыл по-волчьи.

Нам ничего не оставалось, как положить трубку.

— Опять с рихтовкой накосячил… — понурился Горбунок.

Вышли на улицу — точно!

Все русаки сплошь в скорбных черных одеждах. Некоторые достают из целлофанового пакета пепел, обильно посыпают макушку. То и дело слышится: «Сгубил я Россию!» — «Убейте меня!» — «Четвертуйте!»…

— Завязывай с рихтовкой, Горбунок! — всплеснул я руками.

— Знаю… — потупилась зебра.

— А если через тотальное покаяние русаки придут к чему-то стоящему? — сощурился джинн.

— Почему без пакетов с пеплом? — резвой ланью подскочила к нам Алина Альпенгольц.

Я оценивающе оглядел сию щуплую фигуру. Волосы вздыбились паклей. Пористые щеки. Рот — губан. Тревожное отсутствие грудей. Да, эта барышня нравилась мне не очень.

Г-жа Альпенгольц зачерпнула пепел, посыпала свою черепушку. Потом эту же операцию хотела проделать и со мной, да я увернулся. Тогда она весь пакет высыпала на горб зебры.

Джинн тщательно затоптал бычок:

— Ёлки-моталки, что происходит?

По запорошенным пеплом щекам г-жа Альпенгольц струились слезы.

— Развратная тварь я! Сколько кобелей в Оральном, тьфу, Овальном кабинете охаживала?!

— Да вы же радели о будущности России? — опешил я. — Вы — героиня! Стахановский метод!

— Переглядела немецкого порно… — продолжала упрямо настаивать на своем просветленная дамочка.

То там, то сям раздавались кликушеские крики и проклятия в собственный адрес.

— Надо куда-то лететь… — весь затрепетал африканец.

— Почему не каешься! — карие глаза Алины, как лазерные буры, прожгли мне душу.

— Сволочь я! Плейбой хренов! Блядский вулканолог со стеком! — запричитал я.

— Это эпидемия… — прошептал джинн. — Кто же всех скопом спасет? Ну?

— Улыбка Будды? — предположила зебра.

— Можно попробовать… Хотя были не раз…

— Эх, давненько я не купался в святом Ганге! — пробормотал я.

 

59.

Дальше рассказывать стану я, зебр Горбунок. Кропать копытом не совсем сподручно, поэтому стану начитывать на диктофон. Нажать на кнопку «Record» и «Stop» несложно.

Обрушились в какие-то знойные тропики. Вокруг развесистые агавы с баобабами. Как воробьи, скачут радужные попугаи. Трубит, вызывая самку, половозрелый слон. Самка пока молчит… Динамит, верно…

А вот и сам Просветленный. Стоит возле кустика манго, расставив в стороны руки. И в каком же виде! Кожа припорошена земляной пылью. Кое-где уже проросли индийские васильки да ядовитые лютики. Меж ними сосредоточенно бегают красные муравьи. Рот же Будды замер в ухмылке нирваны. Светлые очи остекленели.

— Ага, я все понял… — джинн сплюнул. — Обет неподвижности и молчания. Он теперь человек-дерево.

— И на хрен он нам такой нужен? — просипел Юрбас.

— Товарищ Будда! Очнитесь, милок! — иерихонской трубой взвыл я.

Просветленный не дрогнул.

Ваня дружески погладил меня по гриве:

— Горбуночек, гляди его карму. Выведи из созерцательной комы.

Я совершил пируэт. Сердце оборвалось. Очи приобрели дар видеть невидимое.

— Сплошь — золотое сияние, — пробасил я. — Не придерешься!

Ваня выбил из пачки папиросину:

— Так-так… А подкорректируй-ка его карму в лихую сторону. Так сказать, шмякни в бочку меда ложку дегтя.

Я крутнулся. Мысленно загваздал солнечный столб смрадным дегтем.

Будда помотал головой. Повел плечами. Опрометью метнулся в близлежащую чащу.

Джинн сбил набок треух:

— Уйдет, пострел!

Бросились за ожившим деревом.

Будда добежал до грязной речушки. Ласточкой кинулся в воду. Пару минут не показывался.

Юрик закусил губу:

— Утоп, бедолага?

— Я укокошил легенду?! — взвыл я так, что попугай Ара, большой и вальяжный, в обмороке упал с баобаба.

Тут Просветленный вынырнул.

Улыбка нирваны синхронизировалась с человечьей. Глаза засверкали лукаво.

— Здравствуйте, Будда! — гаркнул я.

А тот опять нырнул. Выскочил. Мощно выплюнул воду. Вытряхнул постороннюю жидкость из ушей.

— Здрасьте!.. Глупость все это?

— Что глупость? — дипломатично тихо проржал я.

— Глупость быть человеком-деревом. Пустое!

 

60.

— Ну, это понятно… — проворчал я.

Будда с остервенением выдернул из тела васильки-лютики. Со злостью растоптал их босыми ногами.

— Жить! Просто жить!

— Как же ваш категорический императив отказа от всяких желаний? — Ваня сосредоточенно зашмалил «Беломор». — Мол, откажись от всего и станешь бхикшу?

Будда сел на пенек баобаба, повел плечами:

— Если человек отказался от желаний, он — труп с васильками-лютиками на спине. Хотя и бхикшу.

— Какой теоретический поворот! — гулко сглотнул слюну Юра. — Может, Россия уже спасена?

— Не думаю… — заржал я. — Русаки, скорее всего, вновь вернутся к прежним идеалам. А именно, к блядству и воровству.

— Та же шняга… — джинн выпустил дым из волосатых ноздрей. — Прав, Горбатый.

— А что с вашей Русью? — Будда взметнул брови.

Козлов приосанился:

— Значит, так…

И рассказал все Просветленному в мельчайших и едких деталях.

— Надо отказываться от подлых желаний, а не от светлых… — тихо произнес Будда. — Хомо сапиенс же, почему-то, отшатывается от добра.

— В самую точку! — мотнул я башкой. — После крушения СССР отказались именно от милосердия.

— Так что же нам делать-то?! — по-бабьи взвыл Юра Козлов.

Будда заиграл желваками:

— Рыба гниет с головы. Так?

— Мойва, хек, барабулька? — уточнил я.

Просветленный сорвал гроздь индийской облепихи. Кинул оранжевые ягоды себе в ротовую пазуху.

— Я говорю о правителях. Отыщите лидера нации, сделайте из него полновесного бхикшу.

— Где сыщешь такого… — помрачнел джинн.

— Есть же у вас царь?

— Есть президент, — порыл я копытцем валежник. — Он неоднократно уж терял свое лицо.

— Так отрихтуйте ему кармический столб! — рассвирепел Просветленный. — Вот если Россия после его очищения не воспрянет, значит, точно не лидер. Шукайте другого.

 

61.

Далее повествовать буду я, Юра Козлов. Зебра испортила диктофон копытом.

Вернулись в Златоглавую. Связались с Абрамкиным.

— Не трогайте меня… — прошептал тот в трубку. — Сколько грехов! Не отмолить.

— А ведь мы встречались с Просветленным… С Буддой, — проворчал джинн.

— Приходите.

Явились в Кремль. Президент РФ вновь к нам вышел в банном халате. Сплошь в пепле. Серый налет на голове, на щеках, на груди…

Рассказали о человеке-дереве в васильках-лютиках.

Абрамкин зарыдал.

— Будда поручил откорректировать вам карму, — прошептал Горбунок.

— Так рихтуйте!

Зебра завела паранормальные очи, крутнулась изо всех зебриных сил.

— Странные дела творятся на свете, — басом прорычал Горбунок. — Столб, как у человека-дерева, солнечно золотистого цвета. Ни одного смоляного вкрапления.

— Вот она сила покаяния! — развел я руки.

Президент стоял остолбенелый.

Джинн, подобно вулкану, утонул в клубах едкого дыма:

— Шмякни дегтя!

— Окстись! К чему призываешь?

— Вспомни Будду… Шмякни!

Горбунок исполнил.

Абрамкин содрогнулся от щиколоток до макушки. Метнулся к столу. Нажал красную кнопку селектора.

— Алину Альпенгольц живо ко мне!

Пресс-секретарь явилась вся в пепле. Пакля на голове словно седая.

— Госпожа Альпенгольц, подготовьте высочайший Указ о решительном запрете покаяния в любой форме. Русак замеченный с пакетом пепла будет пускаться в расход на месте.

— Да вы что?

— Как дезертир с экономического фронта возрождающейся России.

— Этого я делать не буду…

Абрамкин шарахнул по дубовому столу кулаком:

— Под трибунал пойдешь! По закону военного времени. Сам расстреляю.

Зебра опять вертанулась. Отрапортовала кратко:

— Лишний деготь снят.

 

Через пару недель жизнь в России переменилась. О покаянии вмиг позабыли. Всё чин-чинарем. Статус-кво пресловутый.

Джинн в рыжих сапогах вальяжно раскинулся на драном кресле:

— Ну что, Юрбас, пора убираться нам восвояси? Я — в Сеуту, к ненаглядной ведьме Бругильде. Горбунок — в Африку. Заводить зебрят, услаждать плоть с крутобедрой тёлочкой.

— Золотые слова! — зевнул Горбунок.

Сели к зомбоящику, дабы отсканировать обстановку. Бытование тусклое… Без эксцессов. Никакого героизма. Сыто, мирно.

Я по-бабьему подпер щеку рукой:

— От добра добра не ищут. Лучшее — враг хорошего.

— Вот! — фыркнула зебра. — А меня обвиняли в пагубном пристрастии к русским пословицам и поговоркам. Хотя… посыл верный.

— Посыл изумительно верный… — услышали мы вкрадчивый голос.

Обернулись.

В белоснежном платье невесты у окна примостилась дьяволица Руся. Покачивала ножкой в хрустальном башмачке.

— Уж не думаете ли вы, — взорвался я, — что все хорошо благодаря вашим советам?

— Именно так… — сморщила носик девица. — Стальной закон причины-следствия не разорвать. Вы в силах просчитать ситуацию на пять-шесть ходов. Я — на двести.

Джинн сощурился:

— Значит, сегодняшним положением дел вы, барышня, совершенно довольны?

Руся игриво поправила золотистую челку. Сморщила носик.

— А то?! Появятся яхты с золотыми унитазами, под алыми парусами. Тут же вынырнет из небытия отчаянный подрывник Тимур Байбаков. Это ли не веселье?

Джинн выпустил к засиженному мухами плафону густой клуб дыма.

— Угостите, папироской! — ласково попросила Руся. — Давно уж не баловалась.

Ваня автоматически кинул ей пачку. Сощурился:

— Однако позвольте? Почему вы в прикиде невесты?

 

63.

— Взрывы, пожары, прочая вакханалия — для меня праздник, — Руся выпустила дым из сердечком сложенных губ. — Как сказал классик, праздник, который всегда с тобой. В эти дни я чувствую себя на выданье, непорочной невестой.

Горбунок шарахнул копытом в паркет:

— Явились позлорадствовать?

— Скучно мне… — опустила головушку дьяволица. — Забав в преисподней, увы, почти нет. А тут такое раздолье!

Руся щелчком отправила недокуренную папиросу в окно. Кинула в рот подушечку мятной жвачки.

— И как вы такую гадость курите?

— Дело вкуса… — джинн насупился.

Как же Руся походила на набоковскую Лолиту! Похоть и угловатость… Наглость и простодушие… Детскость и прожженный цинизм… Конопушки, опять же. Ямочки на щеках… Только сейчас приметил.

Краля усмехнулась:

— Есть кандидатура для очередной корректировки кармы.

— Валяйте! — саркастически прогнусил Горбунок.

— Сергей Эйзенштейн. Гений монтажа. Король крупного плана. В десятке лучших кинорежиссеров мира.

Руся встала, поддернула белоснежное платье невесты. Вильнула ягодицами. Подошла вплотную ко мне. Нежно провела ладошкой по моим седеющим волосам.

Я отпрянул:

— Не хочу от вас ничего слышать… Одна за другой подставы!

Дьяволица быстро наклонилась, обхватила меня за голову, крепко, с проникновением языка, поцеловала в губы.

В душе все смешалось. Грянули цыганские оркестры. Румынская скрипка вонзилась в сердце. Руки же мои обняли выпуклые, желанные ягодицы, притянули Русю к себе. Ширинка призывно, по-весеннему затрещала.

Моя рука нырнула под платье невесты, под трусики. Трепетно ощутили кучерявый лобок, влажные срамные губы.

— Юрбас, ты чего! — взвыла зебра.

Дьяволица отпрянула. Одернула платье.

— Это, обещаю тебе, ковбой, мы еще успеем.

Я обморочно откинулся на диване. В мозгу метеоритами проносились картины соития. Все слаще и слаще…

Руся выплюнула комок жвачки на пол. Поправила хрустальные башмачки. Шагнула в стену с облезлыми обоями. Без следа сгинула.

Джинн раздавил бычок в кадке с фикусом. Глаза его — полны упрека.

— Нас на бабу променял?

— Ни боже мой…

— На исчадие ада?! — прокурорским баском пробормотал Горбунок.

— Увы, я не властен над своими гормонами? Так природа захотела. Почему? Не наше дело. Отчего? Ни нам судить.

— Окуджаву ты, молоток, не забыл! — оскалился Ваня.

 

64.

Сергея Михайловича сидел за столом. Карандашом направлял бег каких-то странных насекомых. Взмахнул рукой. На лету поймал муху. Послушал в кулаке ее жужжание. Отодрал крылья и две средних ноги. Пустил уродца к соратникам, скакать по столешнице.

— Чем это вы занимаетесь? — грива Горбунка от недоумения встала дыбом.

— Говорящая зебра? — повернулся Эйзенштейн. — Странно… Артикуляционный аппарат не приспособлен. Мир полон чудес…

Пока Эйзенштейн философствовал, муха-инвалид подползла к краю стола. Обрушилась крохотным тельцем. Мастер ее ловко поймал. Вернул на стол.

Обуреваемые недобрыми предчувствиями, мы с Ваней молчали.

— Делаю из мух слонов, — растолковал Сергей Михайлович. — Так мы развлекались в детстве.

Джинн трясущимися руками выхватил «Беломор»:

— Объясните — зачем?

— Младенец все хочет разъять на части. Игрушки, вещи, всё… Полный демонтаж. С возрастом приходит желание монтажа, сборки. Именно так я стал режиссером кино.

— Так зачем же вы совершили откат в детство, к демонтажу? — икнул я.

Эйзенштейн усмехнулся:

— Эпоха заставила… Я родился в богатой семье. Папа — статский советник. С трех лет учил несколько языков, в том числе и латынь.

— И бросились в революционный демонтаж? — сощурился Ваня.

— Да! Мне чудилось за ним придет монтаж города Солнца.

— Не вышло? — простонал африканец.

Сергей Михайлович сгреб изуродованных мух, швырнул мусорную корзину.

— После революции грянул демонтаж людей. Коба отрывает руки, ноги, в конце концов, головы. Живем, как на каторжном Сахалине. Баланда, вечерний и утренний пересчет, из-за страха побоев и голода — мажорные песни.

Иван выпустил паровозный клуб дыма:

— Тут есть ваша вина?

— Именно… Поэтому я делаю из мух слонов. В ожидании… когда меня постигнет сия же участь. Крылья мне после «Ивана Грозного» уже отодрали. Инфаркт… Остается дождаться, когда снесут и башку.

Я наклонился к уху джинна:

— Похоже, мы впервые прибыли точно по адресу. Величайший страдалец.

Ваня выщелкнул бычок в форточку:

— Зебра, сканируй мастеру карму.

— Яволь! — Горбунок крутнулся.

 

65.

— Карма замечательная… Лишь несколько черных бляшек.

Джинн перекатил желваки:

— Рихтуй!

Не успела зебра нарезать паранормальный круг, как в комнату, глухо покашливая в моржовые усы, вошел Максим Горький. На нас лишь косо глянул, сразу же к Эйзенштейну.

— Уважаемый товарищ кинорежиссер, почему не ставите фильм по моему сценарию?

— Дурной он, Алексей Максимович. Откровенная шняга. Фуфел!

— Писал его кровью сердца.

Эйзенштейн взял со стола, где только что курсировали мухи-уродцы, стопку листов. Перетасовал.

— Не знаю, чем вы это писали. Кровью… Мочой… Иной жидкостью. Только это бред сивой кобылы.

Горький медленно достал из штанов с галифе пачку «Беломора». Такую же, как у джинна. Только дизайн, понятно, 30-х годов. Больше поэзии, ярости приближения к оголтелому счастью.

— Потрудитесь объясниться, милостивый государь! — от волнения перешел на старорежимный язык Алексей Максимович.

Эйзенштейн скривился на листки сценария:

— Вы пишите о беспризорниках. О шпане. Становятся они бандитами. Попадают в Гулаг. Потом их отправляют на рытье Беломоро-Балтийского канала.

— Я сам был в детстве шпаной. Их судьбу знаю на собственной шкуре.

— Допустим… — Сергей Михайлович ловко изловил на лету муху. Послушал в кулаке ее жужжание. Отпустил на свободу. — А сами вы рыли пресловутый канал? Перековывались?

— Я с товарищем Ягодой, главой НКВД, это видел. У зеков улыбки до ушей. Здоровые, розовые, сытые. Что твои поросята.

Эйзенштейн встал. Сосредоточенно закурсировал по комнате.

— Ах, Алексей Максимович… Старый уже человек. Одной ногой в могиле. Зачем вам врать-то?

Горький пустил в мундштук рыжую от никотина слюну. Огонек папиросы погас.

Эйзенштейн вновь поймал муху. Отодрал ей правое крыло, затем левое. Правую среднюю ногу, потом левую.

— Вы сошли с ума? — помертвел Горький.

— Вот она ваша перековка. Вас уже товарищ Сталин с Ягодой перековали. Крылья ободраны. Крышу снесло.

Устало ссутулившись, старчески шаркая ногами, Горький поплелся к выходу. На ходу обронил:

— Может, вы и правы… Заперли меня в особняке на Никитской, словно в Гулаге. Сын мой, Максим, погиб… Умру я скоро… Жёны не любят… Льва Толстого, моего наставника, давно нет в живых.

— А вы попробуйте писать сердцем! — вскрикнул Эйзенштейн.

— Крылья ободраны… Прощайте, молодой человек. Да хранит вас Бог!

Хлопнул дверью.

Мы оторопело переглянулись.

Эйзенштейн сел, опустил на стол буйную голову.

 

66.

— Сергей Михайлович, — деликатно заржал Горбунок.

Эйзенштейн поднял лицо, в глазах его сверкнули алмазные слезы:

— Знаете, почему я кинулся в революцию?

Джинн почесал башку под треухом:

— Откуда?

— Она вызвала неслыханную энергию радости. Все казалось возможным. Ведь при царизме жизнь была омерзительна. Почитайте Достоевского… Чехова… Мрак!

— Ну, допустим… — подошел я к окну. С изумлением глянул на пейзаж 30-х. Улица пустынна. Патрульный регулировщик скучает в белых крагах. Лениво протрусил на дрожках извозчик в зипуне. — Однако мы прибыли не слушать вашу исповедь. А за помощью. В России столбняк, апатия, бандитизм.

Сергей Михайлович нахмурился:

— Спасет только энергия радости. Пробудите ее!

— Как, черт подери? — Ваня поймал на лету муху. Поднес ее к ушной раковине. Послушал панический вой. Даровал, дурехе, свободу.

Эйзенштейн рассмеялся:

— Есть у меня один фильм. Запрещенный цензурой. Называется «Ноев ковчег». Этот фильм чай круче «Броненосца «Потемкина». Энергия монтажа крышу сносит.

— Ну, крышу — это излишне, — Ваня вытряхнул папиросину. — И как же, по-вашему, поведут себя россияне после просмотра шедевра?

— Начнут сооружать кораблестроительные верфи. Потом сейнеры, танкеры, траулеры начнут продавать по всему миру. Все достойней, чем продавать нефть да газ.

— Логично… — я глянул в окно, к подъезду подъехал «черный воронок». Минута-другая… Вывели под ручки скрюченного от горя лишенца.

Горбунок фыркнул:

— Где фильм-то?!

Сергей Михайлович поставил стул. Вспрыгнул. Достал с книжных антресолей круглую металлическую коробку.

— Чудом сохранил одну копию. Оригинальный фильм цензура распорядилась смыть.

Ваня пустил к люстре клуб паровозного дыма:

— А почему «Ноев ковчег»? Вы, что же, верите в Бога?

— Любой творческий человек верит. Иначе духовная импотенция, суицидальная тенденция, морально-физический ступор. Даже революция, как это ни странно, была порождена верой в Бога. Ведь Господь — это, прежде всего, справедливость, гармония, уничтожение алчности, зависти…

Джинн тщательно затушил бычок в мельхиоровой пепельнице. Сунул круглую коробку под мышку.

 

67.

Вернулись в нынешнюю Златоглавую. Позвонили Абрамкину.

Президент отшил нас:

— Какие сейнеры, танкеры, траулеры? Ваш Эйзенштейн — пациент Кащенко.

— Ладно… — крякнул джинн. — Обойдемся без админресурса.

Ваня крутнулся.

И на всем бескрайнем пространстве от Владивостока до Калининграда поднялись плазменные экраны, а на них замерцал вдохновляющий иллюзион Эйзенштейна, «Ноев ковчег».

Поначалу русаки никак не отреагировали. Точнее, отреагировали неадекватно. Булыжниками были разбиты десятки, даже сотни экранов.

Ванин сапог вернул статус-кво.

— Ёлы-палы! — агрессивно заржал Горбунок. — Ваня, ты забыл самое главное. Пробуждай энергию радости созидания. Призывай к кораблестроению.

Лицом ролика решили сделать меня. Прикупили мне смокинг, бабочку с блестками. Лаковые уругвайские штиблеты. Английский стек. Бельгийский монокль.

Видео-сессию провели на фоне водохранилища, носящего гордое имя Московского моря.

Дубль «Уважаемые россияне!» дался мне только с сорокового раза. То душила мокрота. То мной обуревал бурный приступ икания. Накатывали даже диарея.

В конце концов, записали. Не очень, конечно, вышло. Не совсем убедительно. Сказывалось отсутствие опыта вольготного, слегка наплевательского, пребывания в кадре.

Ваня, позабыв свое желание бросить курить, посасывал «Беломор»:

— Сойдет для сельской местности…

— К ближайшему орешнику… — подхватил Горбунок.

— Вместо меня должна была сниматься Алина Альпенгольц, — почесал я нос. — Она феерически фотогенична. Такие пухлые губы. Если бы мы ее ангажировали…

— У кого что болит, — усмехнулся кудесник.

Видеообращение, как ни странно, возымело резонанс.

Народ опрометью бросился строить суда. Для затравки — плоты. Затем плоскодонки и баркасы. Плавно перешли к сейнерам, танкерам, траулерам. В итоге же добрались до постройки корабля-гиганта. Окрестили его — «Титаник-2». Компания-строитель пообещала желающим бесплатный круиз вокруг нашего многострадального шарика.

Грянул телефон. На проводе президент РФ.

— Вы что с Расиюшкой творите, морские дьяволы? Без ножа режете.

Ваня пустил к мутному плафону люстры едкий дымок:

— Что за хипеж? Лучше организуйте продажу отечественных плавучих средств за рубеж. Пополняйте золотой запас. Срочно!

— На Западе своих судов — жопой ешь, — взвизгнул Абрамкин. — А нам они не нужны. Точнее, нужны. Да не в таком же чумовом количестве.

 

68.

Фильм вырубили. Напряглись в ожидании. Сход со стапелей судоверфи Санкт-Петербурга был назначен через неделю.

Джинн сосредоточенно харкал на дальность в форточку.

— А сколько на «Титанике-2» может поместиться народу? — прошептал Горбунок.

— Тысяч семьдесят… — вспомнил я справку в интернете.

— А русаков 145 миллионов! — Ваня закусил губу. — Представляю, какая начнется вакханалия.

Пророчество джинна подтвердилось. Когда мы с кратким рабочим визитом прибыли в СПб, он оказался под завязку запружен. Сплошь полосатые сумки, брезентовые баулы, клетки для домашних и диких животных, сопливые рыдающие малютки.

Сам президент РФ, Юрий Абрамкин, позабыв свой скептицизм, толкнул зажигательную речь о возрождении отечественного кораблестроения. Мелькнул губастый лик пресс-секретаря Алины Альпенгольц. Грянул марш «Прощание славянки». Людские орды ринулись на штурм судна.

Раздались смачные звуки мордобоя и матерная брань на трапе. В изумрудную морскую воду полетели выбитые полосатые сумки, брезентовые баулы. Упало даже несколько крох. Отважные мореходы вытащили их из пучины, не получив никакой благодарности от ошалевших родителей.

И вот загруженное под завязку судно (опустилось по ватерлинию!) густо затрубило, отправилось к выходу из бухты. С борта раздавался лай собак, блеянье козлов, вой котов.

— Точь-в-точь «Ноев ковчег»… — пробасил Горбунок.

Подошел Юрий Абрамкин под ручку с Алиной Альпенгольц.

— Друзья мои, — восторженно произнес он, — как я был не прав! Первая ласточка отечественного кораблестроения полетела. За ней станет на крыло вся Русь.

Последние слова президента оказались заглушенными бабьим визгом.

Оглянулись.

Пространство за нами внезапно превратилось в побоище. Дрались от души, на разрыв аорты.

— Всю жизнь ты мне загубил, — выла мордастая баба в оренбургском пуховом платке. — Все люди как люди. Плывут в дальние страны. А нам опять в Северодвинск. Жрать картошку.

Мужик что-то прорычал, со всего размаха заехал супругу по уху.

— Сделай что-нибудь! — схватил я джинна за локоть.

— Даруйте им по яхте с алыми парусами, с золотым унитазом! — кликушески заголосила Альпенгольц.

— Заветная мечта каждого русака… — потупился президент.

Джинн вертанулся. Из-под каблука шибанул запах паленой резины.

«Титаник-2» будто на виртуальной компьютерной картинке расслоился на яхты под алыми парусами. Все хорошо! Только яхт с золотыми унитазами оказалась так много, что они замерли, прижавшись боками.

 

69.

— Алые паруса! Алые! — наэлектризовалась человечьи орды.

— Наверняка, с золотыми унитазами, — заголосили догадливые.

В толпе мелькнул хищный профиль Тимура Байбакова. За худенькими плечами рюкзачок с пластитом.

— Все люди как люди! — взвизгнула нам знакомая баба в оренбургском платке. — С золотым унитазом.

Супруг привычно съездил ее по другому уху.

Ох, что же здесь началось! Не бой, побоище! Дрались с остервенением. На асфальт фонтаном лилась кровь. Летели выбитые коренные и молочные зубы. Взлетали клоки бород, бакенбард, усов…

Яхтсмены же выбрались на верхние палубы, зорко наблюдали за ходом сечи.

— Какой же ты не президент?! — услышали мы родной голос.

Обернулись.

Г-жа Альпенгольц, схватив президента РФ за грудки, норовила коленкой ему заехать в мошонку.

— Лишу всех чинов… Ежегодных бонусов… — белугой ревел Абрамкин. — Уйдешь без золотого парашюта…

— Да тьфу на твои бонусы! На парашют! Тьфу! — г-жа Альпенгольц плюнула реальной слюной.

— Ваня, тут вся Россия поляжет, — панически просипел я. — Надо что-то делать…

Джинн с посвистом кирзача крутнулся.

Ни сонма яхт. Ни «Титаника-2». Да и мозги прибрежных россиян как-то разом проветрились, просветлились.

Шмыгая сопливым носом, с взрывчатым рюкзачком за спиной, проковылял Тимур Байбаков:

— Пластита все равно на всех не хватило бы…

Джинн схватился за сердце. Покачнулся. Лицо приобрело землистый оттенок.

— Ваня, с тобой всё в порядке? — заржал Горбунок.

— Со мной далеко не в порядке…

— Что такое?

— Внутри словно надломился стальной стержень.

Кудесник гулко закашлялся.

— Может, у тебя свиной грипп? — всполохнулся я.

— Может, и свиной… А скорее всего, я допустил перерасход паранормальной энергии. Еще одна такая трата, и я сам нафиг аннигилируюсь со своим кирзачом.

Мы вышли за портовые ворота.

— Хочешь, сходим на экскурсию в Зимний дворец? — пытался привести я Ваню в чувство. — Полюбуемся полотнами времен Возрождения?

— Или в Петергоф? — пробасил Горбунок. — Там есть золотой фонтан. Самсон разрывает пасть льву.

— Я сам ощущаю себя таким львом… — понурился Ваня. — Нет, лучше в Москву. Отлежусь. Оклемаюсь.

 

70.

В Москве джинн несколько дней не вставал с дивана. Я рьяно разгадывал кроссворды, дивясь своими энциклопедическими знаниями. Горбунок сонно таращился в телевизор.

— Вроде всё как всегда… — отрапортовал он. — Заурядные бредни. Серость.

— Ну и ладно… — Ваня курил, роняя столбики пепла на грудь.

Мы решили прошвырнуться по Златоглавой. Ноябрьский холодный дождливый денек. Мокрые кошки на заборе. Нахохленные вороны на столбах. Пьяненький мужичонка с бутылкой водке в руке бредет навстречу, счастливо горланит: «На побывку едет молодой моряк!»

— Ничего не изменилось… — шмыгнул джинн носом. — Только магические силы из меня ушли.

— Ты испробуй, — фыркнул Горбунок.

— А если я аннигилируюсь?

Пообедать заглянули в кафешку «Матадор». По стенам фотки из испанской жизни. Бой быков. Дон Кихот сражается с ветряной мельницей. Какие-то рыцари в латах у костра на привале. На барной же стойке, сбивая ряд, возвышается пестрый картонный макет храма Василия Блаженного.

К нам подошла маленькая чернявая официантка с бейджиком «Лили».

— Присаживайтесь, господа, за этот угловой столик. Видите, рогатая вешалка. Комплексный обед у нас стоит 309 рублей.

— Вот и отлично! — Ваня предвкушающе потер ладони. — Курить-то можно?

— Пепельница на столе. Она выполнена по эскизу барселонского дизайнера. В виде черепа коня Рыцаря Печального Образа, Росинанта.

— Какое издевательство над моим собратом! — возмущенно заржала зебра.

— Ой, она говорящая? — оторопела Лили.

Этому она удивилась. А то, что мы сюда зашли вместе с африканским животным — ничуть. Странно…

Повесили одежку. (Горбунок — нудист, всегда ходит гол.) Блаженно вытянули под столом ноги. После осенней хмари приятно ощущать сухость тела, крепкий аромат молотого кофе.

И тут к нам подошло божественное создание, фея. Официантка с бейджиком «Агата». Каштановые коротко остриженные волосы. Милое детское лицо. Чуть косящие карие глаза. Я сразу же вспомнил Катюшу Маслову из толстовского «Воскресенья». (Недавно вписывал ее фамилию в кроссворд.) Белая блузка, подчеркивающая небольшую, упруго торчащую грудь. Черная плотная юбка чуть выше колен.

Я задохнулся от восторга.

Ваня от изумления уронил на скатерть бычок.

— Господам, угодно дополнительно к комплексу алкогольные напитки?

— Тащите нам бутылочку армянского коньяка, — вдохновился Иван. — И самого крепкого кофе.

— Агата, — душевно произнес я. — С вашей неземной красотой надо сниматься в кино, а не убивать здесь молодые годы.

— Я и снимаюсь… Только фильм еще в монтаже. Я же артистка. Учусь здесь рядом. В «Щепке».

Виляя безупречной попочкой, Агата удалилась на кухню.

Ваня сощурился:

— А помнишь, Юрок, как мы по белу свету неустанно рыскали в поисках настоящей любви?

— Еще бы! — всхрапнул Горбунок.

 

71.

Дерябнули коньяка. Прихлебнули кофе. Тело покалывали иголочки предвкушения неземного блаженства.

— Схожу в гальюн, — бросил я корешам, шагнул из зала.

Уборная оказалась озонированной. Со специальной бумагой для седалища. С жидким розовым мылом. Откуда-то из-под потолка лилась нежная идиотская музыка.

Вышел. Оглянулся. Кухонный коридорчик с бойницами окошек для выдачи пищи. У одного из них — Агата. Аппетитная попка ее чуть отклячена. Грудью легла на стойку.

— Мне еще три комплекса, — говорит ручьисто.

А в истоке кухонного коридора дверь в какую-то комнату. Хотя почему в какую-то? Надпись: «Бытовка».

Не ведаю, какая муха укусила меня. Я подступил к Агате. Погладил ее задок, туго натянувший черную ткань.

Девчушка вздрогнула:

— Вам, собственно, чего?

Я потянул ее в смежную комнату:

— На пару слов.

Агата окинула меня оценивающим взглядом.

— Надеюсь, вы при деньгах?

— Кое-что в карманах шебуршит…

Девушка сунула головку в раздаточное окно:

— Эдик, комплексы я заберу чуть позже.

Мы завернули в бытовку пропахшую половыми тряпками, едкими средствами дезинфекции, хлоркой. В полуподвальное оконце чуть брезжил полуденный свет.

— Включить электричество? — сощурилась Агата.

— Не до электричества! — зарычал я и резко задрал ей юбку.

Соединились мы стоя. Лицом к лицу. Тет-а-тет. Для этого мне пришлось немного подсесть. Барышня — чуть выше моего плеча.

Диким медом пахла ее шея, грудь.

— А ты парнишка, что надо! — рассмеялась подавальщица. — Ну, смелее же! Глубже! Резче!

Агата крепко меня поцеловала (с языком!) в губы.

— Ты весьма мил… Хочешь сзади? Анал?

Я дышал рыбой выброшенной на берег.

Голос девушки вдруг показался мне ужасно знакомым.

— Дай отдышаться…

— Если я надоела, позову Лили. У этой нимфетки такие умелые губы. Потомственная минетчица.

— Нет-нет, как-нибудь в другой раз.

— И сколько же ты мне дашь за полученную радость? — Агата игриво погладила моего жеребца.

— Вот! — вывернул я из кармана все ассигнации.

— Ого! А ты щедрый… Теперь, уверена, пора включить свет.

Щелкнул выключатель.

В костюме официантки, игриво подбоченясь, стояла… дьяволица Руся.

— Ты?! — просипел я.

— Я! Лили — тоже я.

— С какого бодуна?

— Я же обещала тебе ударный секс? Ты его получил. Руся никогда никого еще не проводила. Позвать Лили?

 

72.

Пошатываясь, будто матрос в девятибалльный шторм на палубе брига, я вернулся к друзьям.

Пробормотал:

— Уматываем…

— Чего так долго пропадал? Понос? — оскалился джинн.

— Погоди, Иван! — взвыл Горбунок. — На Юре лица нет. Что стряслось?

Я сжал кулаки:

— Или мы убираемся вместе, или ухожу сам.

— Погоди! — Ваня взметнул брови. — Надо же расплатиться…

— Оставь бабки на столе. И — прочь!

Джинн выполнил мое указание.

Тронулись к выходу.

— Надеюсь, господам понравилось? — ухмыльнулась у дверей Агата.

— Всегда ждем вас! — качнула нимфеточной головой Лили.

— Непременно заглянем! — Ваня вытряхнул из мятой пачки беломорину. — Так, Юрок?

Я лишь скрипнул зубами.

По дороге я всё рассказал. Джинн подавился дымом. Горбунок в расстроенных чувствах хватанул побуревший от морозца придорожный лопух.

— Клюнул на жопку! — джинн скривился.

— А ты бы не клюнул? — взорвался я.

— И я бы клюнул… — пробубнил Горбунок. — Если б зад оказался полосатый с хвостом.

Вернулись в Перово.

Зебра копытцем врубила телевизор.

Ваня швырнул пустую пачку «Беломора» в форточку.

Я подошел к окну. Отследил траекторию падения пачки. По дорожке проковылял старик с клетчатой сумкой, достал из мусорного бака порожнюю пивную банку. С хрустом раздавил ее ногой.

— Что делать-то будем? — кусал я губы.

— Надо, Юрок, подстраховаться… — подмигнул джинн.

— То есть?

— Тебе нужно выведать у випа теневую сторону женщин.

Зебра уменьшила на ящике звук.

— А кто лучше всех знает подноготную?

— Гитлер? — всполохнулся я.

— Ну, почему сразу Гитлер? — Ваня окрысился. — Чуть что, сразу бесноватый Адольф.

— Я тут недавно передачу глядел, — прошептал Горбунок. — К юбилею Артура Шопенгауэра. Он люто ненавидел фемин.

— Почему? — скосились мы на полосатого друга.

— К нему как-то в гостиницу завернула золотошвея Каролина. Перепутала комнату. Философ ее гонит, она не идет. Тогда Артур сорвал с нее чепчик, истоптал от души. Изрыгая проклятия, выгнал вон.

— Горячий мужик! — вдохновился я.

— Каролина обратилась в городской суд. И тот обязал Шопенгауэра обеспечить золотошвее до гробовой доски сытую жизнь. Словом, поставили мужика на бабки.

 

73.

Шопенгауэра мы застали в судьбоносный момент.

— Вон! — орал он.

Волосы на голове мыслителя величественно растрепались.

— Вы за это ответите, — ощерилась тетка.

— Катись! Или…

— Что? Сорвете с меня чепец, потопчите ногами?

Тетка бросила чепец на пол, придавила его деревянным башмаком.

— Задушу… — кинулся на даму Артур.

— Маэстро! — заржала зебра. — Не делайте этого…

— До гробовой доски контрибуции, — подхватил я.

Шопенгауэр застыл соляным столбом.

Каролина бросилась за дверь.

— Чертова курица! — рявкнул ей в спину философ.

— Деньгами ответишь, старый козел! — отгавкнулась беглянка.

Гулко загромыхали деревянные башмаки.

— Почему зебра говорит? — Артур вздыбил бровь.

Джинн подмигнул:

— Мы, так сказать, силы инфернальные…

— Прибыли с кратким рабочим визитом, — раздул усы Горбунок.

— Клянусь небесами! — мыслитель схватил себя за виски, метнулся по диагонали комнаты. — Даже это африканское животное благоразумнее любой бабы.

Шопенгауэру мы все рассказали. С деталями. Артур внезапно пришел в распрекрасное настроение. Щеки с густыми бакенами порозовели.

— Господа, — трогательно улыбнулся, — если бы Создатель наградил  меня даром Вальтер Скотта, я непременно написал бы о вас роман. Простенькие истории так греют душу.

Джинн, поскрипывая кирзачами, подошел к окну. Рубиновый огонек «Беломора» выписал замысловатую траекторию. Глянул на улицу.

— Маэстро, приоткройте завесу над помойной стороной прекрасной половиной пола.

— С удовольствием…

Шопенгауэр налил из фаянсового чайника янтарную жидкость.

— Ни что так не взбадривает, как цейлонский чай. Угощайтесь!

— Мне бы баварского пивка… — оскалился джинн.

— Пьянство не одобряю…

Я приглядывался к мудрецу. Маленький, умный и злой. Однако за этой броней мерцает наивная детскость.

Будто подслушав мои мысли, Артурка заговорил:

— Детскость — вот что, прежде всего, определяет женщину. До конца своих дней она остается ребенком. Эгоцентричным и меркантильным до кончиков ногтей. Именно поэтому легко отыскивает контакт с ребенком.

— Наивность мужиков заводит… — я облизнулся.

— Ага! — Артур погрозил мне пальцем. — Здесь-то и скрывается погибельная ловушка. Когда же капкан защелкнется, окажетесь наедине с тупым, стареющим, капризным существом.

— Где же выход?! — завопил Горбунок.

— Публичные дома… — веско проговорил мэтр. — Только они способны канализировать мужскую похоть.

 

74.

Джинн вальяжно закурил «Беломор»:

— Горбунок, гляди его карму. Если надо — рихтуй.

Зебра крутнулась.

— Ослепительно чистого цвета.

— Ага! Вы тоже верите в карму?! — обрадовался Шопенгауэр. — Из всех религий — буддизм мне милее всего. Христианство — это сказка для лысых обезьян. Байки для долбаков.

— Золотистая карма… — развел я руками. — Зачем же мы сюда прибыли?

Артурушка с ребяческой непосредственностью обнял меня:

— Главное, не путать страсть с любовью. Последняя — штучный товар. Страсть же, как в стае африканских гиббонов, испытывают абсолютно все.

— Верно… — подтвердил выходец и пампас Горбунок.

Мудрец прихлебнул янтарный чай:

— Не западайте на жопки. Из лексикона вышвырните слово «любовь».

Я откашлялся:

— Когда в гальюне, точнее, рядом с гальюном, я спаривался с дьяволицей, то вовсе не помышлял о любви.

— А вот в гальюне или даже рядом с ним спариваться категорически не стоит. Думайте о гигиене, черт подери!

В дверь требовательно постучали.

На пороге стоял посыльный в красной шапке. Щенячье лицо с усиками а la Гитлер.

— Господин Шопенгауэр?

— Ну?..

— Повестка из суда.

Артур развернул бумаги. Желваки его заходили.

— И когда она только успела?.. Завтра в полдень я должен предстать пред судом. Дело о растоптанном чепце золотошвейки Каролины.

Посыльный осклабился до ушей:

— Вы его впрямь растоптали?

— Ты еще здесь?

— На чай, забыли, папаша!

Шопенгауэр схватил гонца за суконный воротник. Да и спустил с лестницы. Сила у Артура оказалась медвежьей.

Джинн затушил бычок о каблук:

— Завтра вам придет повестка и от этого сукина сына.

Философ послюнил пальцы, расправил лохматые брови:

— Возможно… Напоследок скажу еще вот что. Живите по возможности подальше от хомо сапиенсов. Лысые обезьяны превзошли волосатых соплеменников в подлости, злости, алчности, похоти…

— Далеко превзошли! — счастливо заржал Горбунок.

— Если бы средства мне позволяли, — задушевно продолжил Артур, — на милю вокруг меня не было ни одной лысой. И помните! Самые гадкие из бесхвостых обезьян — именно женщины.

 

75.

В Москве джинн завалился на тахту. Зебра врубила копытом зомбоящик. Я тупо уставился в окно. На улице хлестал ледяной дождь.

— Ты все понял, Юрбас? — тихо спросил Иван.

— Подальше от лысых обезьян, — автоматически прошептали мои губы.

— Тотальное одиночество?!— заржал Горбунок. — Кого же ты будешь любить?

— Тебя, полосатый… Ваню. Он — существо инфернальное. Не лысарь какой-нибудь.

Кудесник нахмурился:

— Сам-то ты остаешься в статусе лысаря.

— Зато просветленного!

— Какая же это суета и томление духа… — простонала зебра. Уставилась в ящик.

— Будешь зыпать сериалы про лысых обезьян? — чуть не зарыдал я.

Горбунок долбанул копытом о грязный паркет:

— Ша! Выступает наш знакомый! Гуру Кобылкин… Вместе с протодьяконом Серафим Козловским. Глядите!

Ваня заинтересованно привскочил с тахты.

— Сделай-ка звук…

Дружной троицей сгрудились.

Передача называлась «Прорыв в гениальность».

— Отбросьте жалкую материальную оболочку, — вдохновенно витийствовал Кобылкин. — Отважно ныряйте во вторую реальность невидимых сущностей.

Серафим Козловский огладил длинную сквозящую бороду. Он походил на изможденного диетой Санта Клауса. Лицо худое, изглоданное, козье. Завещал шаляпинским басом:

— Братья и сестры! Все, что изрекает Егор Исаевич, не противоречит канонам христианской церкви.

— Любопытно… — поддернул мотню джинн.

Вел передачу прославленный ведущий Митрофан Урканд. Двухметровый детина. Молоко с кровью! Губы его саркастически изогнулись.

— Одного не пойму, зачем придумывать теорию прорыва в гениальность, если существуют Новый и Ветхий завет?

— Юноша! — покровительственно усмехнулся Кобылкин. — Жизнь не стоит. Библия требует свежей крови.

Серафим Козловский поправил полупудовый бриллиантовый крест на груди:

— Войди в нашу студию Иисус Христос, он бы, как брата, обнял Кобылкина.

— Ну, это уж слишком, отец… — смутился Егор Исаевич.

— Самоуничижение — паче гордости, — хохотнул протодьякон.

Митрофан взял гитару, перебрал серебряные струны.

— А в заключение мы споем гимн «Христос стучится в наше сердце».

Джинн подрагивающими пальцами раскурил беломорину.

— Опять на Россию накатила напасть…

Кобылкин вальяжно поправил бабочку:

— Гений — это прорыв в другую реальность.

— А гениален абсолютно каждый… — пробасил Козловский.

Урканд перебрал серебряные струны, дивным голосом запел с омерзительными модуляциями:

— Коль славен Господь! Он шагает по миру…

Кобылкин с протодьяконом Серафимом подхватили:

— Христос стучится в ваше сердце. Стань гениальным как он…

 

76.

Ой, что же тут началось с бедной Россией! Лишний раз мы убедились в феноменальной способности русаков поддаваться внушениям.

Все вдруг решили куда-то прорваться.

Десятки, подобно человеку-пауку, стали штурмовать небоскребы. Сотни записались в отряд космонавтов. Тысячи ринулись в политику. Десятки тысяч отважно кинулись вниз головой в жерла вулканов. Миллионы почуяли себя беллетристами, набивая контент ресурса Проза.ру.

Какое же подвижничество в жалкой роли бухгалтера, сторожа, сталевара?

Работать, понятно, почти все перестали.

Страна тянула на старых запасах. Без сожаления, даже с лихой радостью расставалась с золотым фондом.

Мы сгрудились у ящика.

Какие кренделя выпишет отчизна?

Квартиру потряс телефонный звонок.

На проводе президент РФ, Юрий Абрамкин.

— Поздравьте меня, — ликующе провозгласил лидер нации, — улетаю на Марс.

— С какого бодуна? — прошептал Горбунок.

— Кто будет управлять стадом? — насупился джинн.

— От Владивостока до Калининграда… — уточнил я.

— А никто! Пусть Русь несется под всеми парусами, на автопилоте.

Ваня пожелтевшими от табака пальцами закурил «Беломор»:

— Алину Альпенгольц с собой прихватываете?

— Нет! Она с группой прославленных скалолазов уезжает покорять Джомолунгму.

Ваня зло сплюнул в форточку:

— Пропала Россия!

— Воскресла… — возразил президент и положил трубку.

Тут же во входную дверь раздался стук кулаком.

На пороге мыслящим тростником покачивался Ерофей Мафусаилов. В дрезину бухой. Из карманов пиджака торчат пузыри портвейна.

— Есть же звонок… — насупился я.

— Поздравьте меня! — Ерофей по-медвежьи ввалился в прихожую. — Президент РФ учредил российскую Нобелевскую премию. А председателем ее комитета определил в аккурат меня.

Зебра попятилась полосатым задом:

— Час от часу не легче. Нобелевка, она в Швеции… Окститесь!

— А у нас своя… Для гениев с Прозы.ру, — Ерофей выхватил «Агдам», покрутил. Приговорил до дна.

Я хватил Ваню за локоть:

— Надо куда-то лететь!

— Марс?

— Ты чего?

— Бывали дни веселые… — заголосил Ерофей. Осекся: — К тому же, президент определил меня главным летописцем его вояжа на Марс. Типа, старика Пимена. Запечатлеть в ярких красках космическую Одиссею. Отчизна должна знать своих героев. В лицо, мать их! — Мафусаилов выдернул из кармана второй портвейн. Мигом приговорил. Оттер губы тыльной стороной ладони. Вдохновенно усмехнулся. И… рухнул.

Джинн затушил бычок о каблук:

— Вот незадача!

 

77.

Старт ракеты, получившей гордое имя «Прорыв» назначили на ближайшее воскресенье. Корабль подготовили до эпохи прорыва. Гении, младенцам ясно, педантичной работой заниматься не могут. Им это скучно.

Итак, расстановка такая. Командир корабля — президент РФ, Юрий Абрамкин. Духовник пилотируемого экипажа — Серафим Козловский. Мозговой центр — Кобылкин, Егор Исаевич. И десяток еще пилигримов, которым на Земле терять особенно нечего.

К Марсу ракета должна взмыть в подмосковном Томилино. Там, на месте закрытой птицефабрикой, оборудовали космодром, вместо дорогостоящего и, к тому же, мусульманского Байконура.

Конечно, в то чудное воскресное утро я с Горбунком и джинном туда поперлись. Не каждый же день звездолеты уносятся хрен куда? Тем более, с самим обожаемым альфа-самцом.

Рядом со стальными стапелями был организован импровизированный митинг.

Сначала с краткой зажигательной речью выступил Абрамкин.

— Россияне, — выкрикнул он, — я рад быть первым землянином смело шагнувшим на Красную планету.

Затем вдохновенно витийствовал Егор Кобылкин.

— Каждый из нас — гений! — настырно повторял он. — Только, увы, не каждый знает об этом. Полет на Марс расставит все жирные точки над «i».

В финале спича с паникадилом вышел протодьякон Серафим Козловский. Ястребиный профиль его сиял, как только что отчеканенный золотой.

— Многие лет! — шаляпинским басом пропел он.

— Иисус стучится в наше сердце! — подхватил Абрамкин.

Несколько насторожило нас то, что в толпе мелькнул румпель остервенелого подрывника Тимур Байбаков. Правда, за его спиной не оказалось рюкзачка с пластитом.

Мы вздохнули.

Саданул гремучий туш. Дребезжаще прогремели литавры. Время подниматься по увязанному гирляндами белых роз трапу.

До старта остался час.

Команда затрусила к трапу.

И тут случилось непредвиденное. Президент РФ и Егор Кобылкин судорожно схватились за живот. К ним кинулся эскулап. Констатировал жесточайший приступ «медвежьей» болезни.

На носилках, обвязанных гирляндами роз, Юрия Абрамкина и вдохновенного гуру отнесли в ближайший сортир, облегчиться.

Обязанности командира корабля автоматически легли на могучие плечи протодьякона Серафима Козловского.

— Многие лета! — напоследок взмахнул паникадилом Серафим, взошел на корабль.

Стапеля подняли. Детище бесстрашного человеческого разума изготовилось к межпланетному путешествию.

— А почему Абрамкин заявил, — заржал Горбунок, — мол, он будет первым землянином шагнувшим на Марс? Мы же там были? У тебя, Юрок, с Аэлитой состоялись даже амурные шашни.

— Увы, страна не знает настоящих героев… — Ваня сосредоточенно тянул «Беломор».

Последний раз ударили литавры. Прощально взметнулись хоругви. Военно-церковный оркестр, имени администрации Президента РФ, заиграл «Прощание славянки».

Пошел, точнее, грянул обратный отсчет времени.

Диктор левитановским голосом отсчитывал секунды.

— Шестьдесят. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь…

Именно на этой секунде ракета взорвалась. Разнеслась на кусочки с сокрушительностью нью-йоркских небоскребов-близнецов.

Мы распластались.

Спины наши присыпало теплым жирным пеплом.

— Байбаков?! — выпучил я на Ваню глаза.

 

78.

Тимурку выловили у ворот птицефабрики. Подрывник выплюнул куриный пух (он до сих пор летал тут повсюду), от души рассмеялся.

— Как вам прорыв в гениальность от Байбакова?

— Сволочь! — схватил я его за глотку.

Однокашник вывернулся. Отмахнул от носа птичье перо.

— Да ведь это именно мой прорыв в гениальность. Фирменный стиль!

— Юрок, — веско произнес джинн, — только так эту вакханалию и можно было стопорнуть.

— Зуб даю! — прошептал Горбунок.

— Ну, вот! Даже полосатый на моей стороне, — ощерился подрывник.

— Дай папироску, — нахмурившись, попросил я Ваню. Жадно, во все легкие затянулся. — И теперь всё войдет в состояние нормы?

— Ни боже мой… — подмигнул Тимур. — Оклемаются и примутся строить новый корабль.

— А ты? — скосился я на бравого экстремиста.

— Буду взрывать. На мой век хватит. Производство золотых унитазов в эпоху прорыва в гениальность, увы, пресеклось.

— Надо куда-то лететь, — угрюмо проворчал Горбунок.

Джинн поскреб под мышкой:

— К великому страдальцу?

— Не без этого…

Тимурка повел цыплячьими плечами:

— Прорыв в гениальность остановить невозможно.

— Уйди, сука! — вскипела зебра. — Лягну копытом…

— Насилие — не аргумент, — ухмыльнулся Тимур.

Вернулись в Перово.

Джинн достал из холодильника «Арзамас» замороженную бутылку «Жигулевского». Горбунок кинулся к миске с «Геркулесом». Я вышел на балкон, глянул вдаль.

В мозгу полное ощущение тупика, ступор. Применяя шахматную терминологию — цугцванг. Всякий ход к мату.

Зебра одолела овес. Копытом врубила телевизор. Припала к живительному источнику дезинформации. Заголосил:

— Строят, строят!

— Что именно? — спросил я с балкона.

— Делаю громче… Слушайте!

Раздался отчетливый дисконт президента РФ, Абрамкина.

— Враги народа взорвали наш звездолет. Трагедия! В эту минуту мы еще крепче сплотимся вокруг родной кремлевской администрации. И под ее окрыляющим руководством соорудим новый космический корабль, пуще прежнего.

Джинн перекривился:

— Тимурка, верно, уж набивает рюкзачок пластитом. Сокрушительней прежнего.

— К бабке не ходи… — буркнула зебра.

— Помянем минутой молчания безвременно погибшего отца и протодьякона Серафима Козловского, — продолжал вещать президент. Вдруг затянул протяжно: — Многие лета! Тьфу… Долгая память!

— А где же Кобылкин? — свел я кустистые брови. — Неужель не просрался?

Президент откашлялся:

— Слово предоставляется нашему просветленному гуру, вдохновителю идеологии прорыва в гениальность, Егору Исаевичу Кобылкину.

На экране замаячило жирное лицо гуру.

Горбунок копытом, наотмашь, вырубил ящик.

Ваня затушил бычок о кирзач:

— Значит, так! Летим к могучему Льву…

 

79.

Толстого сидел на валуне у моря. Махонький, в мятой хлопчатобумажной одежде, похожий на гнома. Нежный бриз нежно перебирал его бороду.

— Почему Лев? — прошептал Горбунок.

— Так это же наш мудрец. Русак! Плоть от плоти.

— Горбуночек, глянь его карму, — попросил я.

Зебра крутнулась, захлопала выпуклыми очами:

— Такого контрастного столба я еще не видывал. Основание ослепительно золотое. А чем дальше, тем чернее. Сверху — сплошь деготь.

— Рихтуй! — обронил я.

Джинн толкнул меня:

— А нужно ли? Надо сначала побеседовать с Толстым в его натуральном виде.

— Лев Николаевич… — тихонько позвала зебра.

Граф повернулся. Взор его был умыт слезами.

— Говорящая зебрушка… — улыбнулся по-детски. — Что вы там прячетесь за утесом? Идите ко мне. Смелее!

Мы приблизились к старцу.

Остро пахло йодистыми водорослями. Морские волнишки подбегали к нашим стопам и копытам.

Мы Льву Николаевичу все поведали.

Трагическое повествование вызвало реакцию неадекватную. Толстой схватился за живот, оглушительно расхохотался. Глаза его помолодели. В движениях появилась гусарская грация.

— Что такое? — обиженно надул я губы.

Лев Николаевич дотронулся до моей руки.

— В человеческой глупости, когда она не злая, есть что-то трогательное, милое.

— Ни хрена себе не злая! — перебрал копытцами африканец. — В звездолете «Прорыв» погиб человек.

Старец опустил голову:

— Все мы рано или поздно умрем…

Ваня отточенным движением закурил «Беломор»:

— Так в чем же, Лев Николаевич, ваша вера?

Толстой брезгливо отогнал от лица горький дым. Сморщился.

— Завязывайте с этой привычкой. Алкоголь и табак — добровольное безумие. Неужели не ясно?

— Не уходите от вопроса! — фертом воткнул я руки в боки. — Переформулирую…  Как нам вытащить русаков из воронки прорыва в гениальность?

Лев Николаевич некрасивой узловатой рукой, как гребнем, провел по бороде. На лик его набежала грозовая тень.

— Призывать к всепрощению. Ударили по правой щеке — подставляй, будь добр, порожнюю.

— Всепрощение привело к Освенциму. К лагерям смерти! — брякнул простодушный Горбунок.

Лев Николаевич сунул ладони за пояс блузы:

— Чего это?!

— Судите сами, — заржала зебра, — именно прославление страдания торит дорожку садомазохистским поползновениям.

Джинн пыхнул едкой папироской:

— Возможно, Гитлер, уничтожив пол-Европы, думал именно об искуплении страдания германцев через жертвоприношение недочеловеков. Люди распяли Бога — и прощены. Пол-Европы, конечно, меньше, чем Бог. Но все же…

— Логики вашей не понимаю, — классик сурово свел кустистые брови. — Мысли нерусские, дикие…

— Лев Николаевич, забудьте о всепрощении, — сглотнул я. — Лучше подскажите, как быть нам.

 

80.

— Ладно, выведем христианство за скобки, — выпятил бороду Толстой. — До русаков вы должны донести всего одну мысль. Нет никаких героев. Есть просто люди. Нет никакого прорыва в гениальность. Есть только человеческая или свинская жизнь.

— Согласен! — шарахнул о гальку копытцем Горбунок. — Как же эту мысль донести?

Граф поднял плоский камешек. Нагнулся. Хлестко швырнул в море. Камень зайцем запрыгал по изумрудной воде.

— Не знаю…

— Будем рихтовать его карму? — тихо спросил я джинна.

Ваня сбил набок треух:

— Стоит ли? Результаты могут оказаться непредсказуемые.

— О христианстве вы сказали забавную вещь… — Лев Николаевич взял бороду в кулак. — Показателен случай с двумя разбойниками, распятыми вместе с Христом. Один покаялся и тут же получил райские кущи. Соблазнительная сказочка для мерзавцев.

Я напружинил грудь:

— Насилуй, грабь, убивай! Лишь только покайся… А потом гуляй себе в Эдеме, среди олеандров, агав и, наверное, брюкв.

— То-то я гляжу, — заржал Горбунок, — в России все бандюганы ринулись в церковь. Пудовые свечи ставят. Целуют перед иконостасом заплеванный пол.

Толстой по-наполеоновски скрести руки.

— Жить по десяти Нагорным невозможно. А вот поползать перед иконами — не велик труд.

— Да эту байку о распятом Христе придумал сам сатана! — охолонуло меня.

— Не думаю… — граф серьезно глянул. — Не стоит так упрощать.

— С чем же мы вернемся? — зебра вопросительно мотнула хвостом.

Ваня тщательно затушил бычок о каблук:

— Сориентируемся по местности.

— Я бы посоветовал вам издать Евангелие в моем изложении, — поднял левую бровь Толстой.

— Зачем? — попятился я.

— Я его очистил от логических несуразиц. Вышелушил ядро смысла. Помните слова Андерсена? Позолота сотрется, свиная кожа останется.

— Почему не попробовать? — задумался Ваня.

— Пустое всё… — проворчал я. — Русаки чтят только Акунина и Донцову.

— Хорошо пишут? — напрягся Лев Николаевич.

— Шняга! — Иван сплюнул. — Один под старину косит. Другая под современность.

— А язык? Хорош ли язык?

— Получше, чем в газете, — тряхнул башкой Горбунок. — Однако ни словечка правды.

Граф рассмеялся:

— Я вот читаю нынешнюю литературу и ничего не пойму. Словесное жонглирование, фокусы. Вербальное шапито! По-русски писать разучились. Словно переводные романы. А ведь фамилии русские. Андреев, Пешков, Гиппиус…

— Ну, Гиппиус — не нашего поля ягода! — возразил я.

— Имя-то русское? Зинаида.

— Пора! — толкнул меня джинн.

 

81.

Вернулись прямо под отправку ракеты «Прорыв-2». Перед стартом президент РФ и Егор Кобылкин подложили себе в промежность специальные памперсы, разработанные в секретных лабораториях ФСБ. «Медвежья» болезнь им теперь не грозила. К полету готовы.

Церемония состоялась точно такая же, как и в прошлый раз. Военно-церковный духовой оркестр имени администрации президента. Импровизированный митинг. Горячие, на редкость лапидарные речи.

В толпе мелькнул хищный профиль Тимура Байбакова. Спина его согнулась под тяжестью пластита. Рот агрессивно ощерился.

Какая-то дивная сила толкнула меня к бывшему однокашнику. Я живо вспомнил уроки джиу-джитсу, преподанные мне товарищем Ахмедом Рашидовым в институте вулканологии. Опрокинул Тимурку. Руки-ноги завязал морским узлом.

— Пусти, сука! — безнадежно гнусил подрывник.

Я развязал.

Байбаков, как малютка обделанный, побрел прочь.

Ракета благополучно взмыла на Марс.

— Кто же на Руси останется править? — дернул я кадыком.

Джинн сплюнул:

— Ты будешь смеяться. По ящику передавали — летописец межзвездной Одиссеи, Ерофей Мафусаилов, врио президента РФ.

— Пропала Россия! — уныло прогнусил Горбунок.

— Я вот что кумекаю… — скосился на меня Иван. — У тебя осталась булавка, презент Альбины?

— Клона моей ненаглядной ведьмы Бругильды? — я летучими пальцами пианистами, эдакое глиссандо, я прошелся по карманам: — Вот!

— Кольни себя в зад. Именно так ты ее можешь вызвать.

— Помню… Однако зачем?

— Альбина тебя жутко любила. А женщины ради страсти готовы на всё. Пусть разрулит ситуацию с блядским прорывом.

В мозгах моих вспыхнул злосчастный эпизод, когда Альбина методом Вуду пыталась прикончить матушку Смерть. В результате же — лишилась своей головы. Спасибо джинну, оную навертел на место.

Уязвил себя в гузно.

Альбина явилась на пару с Бругильдой. Обе молодые, красивые. С какой-то даже поступью надзвездной. Обалденные крали…

— Милый мой мальчик! — кинулась к джинну Бругильда.

— Соскучился, родненький? — пылко обняла меня Альбина.

Я зорко пригляделся. Розовый шрам на шее Альбины (след косы матушки Смерти) исчез без следа.

— Любви хочу… — шепнула Бругильда в ухо Ивана.

— Возьми меня, Юрок, — обдала меня благоухающих дыханием Альбина.

— Только после возвращения Раше статус-кво! — помрачнел Горбунок. Он был зол. Опять остался на бобах, без секс-спарринг-партнерши.

— Ну, этому горю легко пособить, — усмехнулась Альбина.

— Убьешь Кобылкина? — помрачнел Иван.

— Зачем? Просто поток его сознания направлю в иную плоскость.

— Добудьте мне зебриху! — взвыл Горбунок. — Крутобедрую… С бешенством матки!

 

82.

Вместо зебрихи для сладострастника Горбунка, мы добыли воска, для обряда Вуду. Он случайным образом (воск!) завалялся в кладовке. В молодости я мечтал стать скульптором. Типа, Мухиной.

Альбина по нашему словесному портрету сноровисто слепила Егора Исаевича. Пивное брюхо. Широкое монголоидное лицо. Параноидально восторженный оскал лица.

— Похож? — скосилась.

— Туз в туз! — заржал полосатый. После клятвенного заверения добыть ему зебриху, он затих, смирился.

Ведьма пошуровала в кармане, высыпала на стол дюжину булавок.

Первой из них она проткнула голову Кобылкина ото лба к затылку. Другой — от виска к виску. И т.д. Скоро котелок великого гуру напоминал ощетинившегося ежа.

Альбина поджала губы:

— Включайте телик…

Зебра врубила зомбоящик копытом.

А на экране замерцал репортаж межзвездного перелета.

Кобылкин, обхватив голову руками, катался по полу ракеты «Прорыв-2». Точнее, вертелся волчком меж полом и потолком. Невесомость, все-таки.

Взгляд Юрия Абрамкина судорожно блуждал.

— Егор Исаевич, — произнес он, — как видите, заболел. Занемог… Беру управление звездолетом в свои крепкие руки.

— Давайте лепить президента! — прошептал Горбунок.

— С двумя идиотами на борту ракета обречена, — Ваня весь утонул в клубах горького дыма.

В кадре появилось перекошенное от боли лицо психоделического гуру.

— Сограждане мои! — по-кликушески выкрикнул он. — Прорыва в гениальность не существует. Зря мы фигачим на Марс. В России бездорожье, грязь, почти голод… Зачем проторять тропинки на пыльных планетах?! Пустое…

— Как это нет прорыва в гениальность?! — обалдел Юрий Абрамкин. — Всю страну поставили на уши, а теперь на попятную?

Изображение оборвалось.

На экране принялись прыгать мускулистые тётечки в белых пачках. «Лебединое озеро» Пети Чайковского. Так принято в эпохальные повороты отчизны.

Задребезжал телефон.

На проводе Ерофей Мафусаилов.

— Видали? — сокровенно ревел он в трубку. — Я ведь только стал входить во вкус президентства. Неужели вернутся?

— Не все еще запасы кремлевского спирта вылакали? — прокурорским голосом спросил джинн.

— Еще осталось…

— Смело уходите в запой.

Ерофей положил трубку.

Мы переглянулись с Альбиной. По лицу ведьмы пробежала тень сладострастья.

 

83.

Вам, конечно, не терпится прочитать скрупулезные подробности нашего соития? Какой частоты и глубины происходили фрикции? Так вот, этого не будет. Читайте, друзья мои, Камасутру. Мудрые индусы давно уж всю похабень запротоколировали.

Я через сторожа зоопарка, Егорыча, выписал Горбунку зебриху.

Джинн уединился с Бругильдой.

Потом мы за праздничным столом пили чай с валдайскими баранками. Горбунок смачно чавкал «Геркулес». Пассия его, в сопровождении сторожа Егорыча, уже удалилась на Баррикадную.

— В следующий раз, — величаво изрек Горбунок, облизнув овсяную кашицу с губ, — добудьте мне зебриху помоложе. А то подсунули какую-то дряхлую старлетку. Лежалый товар! Просрочка!

— Экий любитель нимфеток! — хмыкнула Альбина.

Бругильда поправила черный чуб:

— Нам пора. Из-за долгого нашего отсутствия Вельзевул разозлится.

— Пусть в России всё устаканится само собой… — встала Альбина. — Не надо мешать. Любое насилие над человеческой природой — это выращивание уродцев в кувшинах.

— В каких еще кувшинах? — насторожился африканец.

— Древний Китай. XIII век. Двор императора Ху Хо Цина. Этот монарх обожал уродцев.

Бругильда подхватила:

— У одного получалась сплющенная голова. У другого — обезьяньи руки и крохотные ножки. Третий выходил горбуном.

— Попрошу без намеков! — хрюкнул Горбунок. — Меня растили не в кувшине. Я пасся в пампасах. Питался, ей же ей, молодым сочным клевером.

— Так вот… — вздохнула Альбина. — На Руси давно уж людей растят в кувшинах. В идеологическом смысле.

Бругильда одернула короткую и тесную юбку:

— Надо отдаться небесной реке Дао, как женщина отдается любимому.

Ведьмы грянулись об пол. Истончились. Серебристой змейкой всосались в окно.

 

84.

Первой ласточкой слияния с Дао припорхнул Тимур Байбаков.

— Чего я зациклился на взрывах? — шмыгнул носом. — То разносил золотые унитазы… То вот переключился на звездолеты… Пустое!

— Что дальше? — осторожно проржал Горбунок.

— Просто жить…

— Погоди, однокашник, — всполохнулся я. — Как же без идей? Ты же глашатай справедливости.

Байбаков выпятил нижнюю челюсть:

— Попалась мне давеча книга о буддизме. А там сказано: «Дурак не может понять мудреца, как ложка не в состоянии оценить вкус риса».

— Рис кушают палочками, а не ложкой! — встрял африканец.

— Это детали… Можно сказать иначе. Палочки не могут ощутить вкус риса.

Никогда я еще не видел его таким счастливым.

Горбунок подошел к зомбоящику. Лягнул копытом.

— Передаем срочное включение с борта звездолета «Прорыв-2», — произнес диктор со скошенным лбом.

На мониторе явилось лицо президента.

— Он меня покусал! — завопил Абрамкин. — Этот сволочной гуру… Мне нужно сделать сорок уколов от бешенства. Ракету поворачиваю взад.

Ваня цинично харкнул в форточку:

— Обычно так и заканчиваются межзвездные Одиссеи.

— Американцы отплясывали «яблочко» на Луне и Альфе-Центавре, — встрял Тимур.

— Бесстыдные игрища политтехнологов, — джинн усмехнулся. — Луна и Альфа Центавра остались девственными.

— У меня предложение, — повел Байбаков плечами. — Закатиться в ночное. Наловить щук. Сварить ухи. Да под ядреную водочку! А? Станем петь заздравные песни, глядя на девственную Луну, грезя о распутных, вагинально изощренных, девах.

— Предложение неактуальное… — поежился я.

Тимурка дружески пихнул меня в грудь:

— Как ты меня на космодроме скрутил морским узлом?! Где ты в этом поднаторел? До сих пор суставы болят.

— Передаем второе срочное сообщение, — провещал по ящику заматерелый в эфире диктор. — Слово президенту РФ.

— Я отказываюсь возвращаться, — трясущимися губами произнес тот. — Уколы от бешенства сделаю сам. И продолжу героический полет. Ура! Россия, вперед! Але, але и але!

— Надо было и ему пару булавок воткнуть в мозжечок! — пролепетал полосатый.

 

85.

Спровадили Байбакова. Принялись жить мирной, почти растительной жизнью. Покорно отдались потоку небесной реки (Дао). А именно, гуляли под опадающей листвой в Кусковском парке. Кормили с руки длинношеих лебедей и рыжехвостых белок. Рассуждали о вечном.

Жизнь налаживалась. Затрубили фабрики и заводы. Пахари вышли пахать тучную ниву. Рыбаки закинули сети в морские воды. Кто-то плясал для души Краковяк на Арбате. Кое-кто традиционно клянчил милостыню у станции Баррикадной. Статус-кво восстановлен.

Резкие изменения грянули с активизации полиции. Все как-то привыкли к этим деревенским парням с резиновыми дубинками. Маленькие, дохленькие, с даунскими физиономиями. Никто просто не обращал на них внимания.

Это-то, верно, и показалось оскорбительным органам МВД.

Прорыв в гениальность накрыл их волной.

Сначала они стали раскидывать клетчатые баулы несанкционированных торговцев в подземных переходах. Потом избивать дубинками пропойц и бомжей. Крещендо же наступило тогда, когда они, не мудрствуя лукаво, развернули охоту на простых россиян.

То там, то сям теперь слышались дробные пистолетные выстрелы да автоматные трели. Улицы, скверы и площади оказались заваленными остывающими трупами невинных сограждан.

Джинн мускулисто курсировал по комнате:

— Почему в родной стране мы должны кого-то бояться?

— Не мать нам Россия, а мачеха! — взвыл африканец.

Последние слова перекрыла бойкая автоматная трель.

Зебра копытом шарахнула по ящику.

— Передаем срочное сообщение… — произнесла дивно сисястая дикторша.

— Россияне! — в кадре нарисовался возбужденный министр МВД. — Официально заявляю. Давайте отпор обезумевшим ментам. Лупите их кулаками, палками, любым подручным предметом. А если подонок уж совсем распоясался, то застрелите его, как бешеного пса.

— Ни хрена себе ириска! — помертвел я. — Что начнется? Бойня?

— Караул! — слышим истошный вопль под окном.

Глянули… А там Тимур Байбаков душит сержанта полиции голыми руками.

— Ну, ё-моё! — матюгнулся джинн, крутнулся.

Потянуло болотной гнилью.

Полицейский, как ни в чем ни бывало, пошел своей дорогой, а Тимурка нырнул к нам в подъезд.

Ваня рухнул в кресло. Зажал виски руками:

— Все инциденты с помощью сапога разрешить не смогу. Русаков до чёрта. Даже больше.

 

86.

Щуплая спина подрывника горбилась под рюкзаком с пластитом.

— Похоже, пробил мой час, — твердо произнес он. — Приглашаю вас взглянуть на уничтожение логова сатаны.

— Какое еще логово? — панически завопил Горбунок.

— Здание министерства внутренних дел. Мой рюкзачок разнесет его вдребезги.

Джинн угрожающе медленно раскурил «Беломор».

— А стоит ли торопиться, товарищ? Жители России сами всех перекоцают.

Тимурка, не снимая кроссовок, прошествовал в зал, опустился на расшатанный табурет.

— Полицейские сбиваются в стаи, сайгаками убегают от москвичей. Согласитесь, в каждой истории должна быть кода. Ею и послужит уничтожение логова сатаны.

Я глянул на грязные следы оставленные Тимуром. На улице косо мел мокрый снег.

— Надо куда-то лететь…

Ваня приобнял подрывника.

— Вы обещайте нам никуда не соваться. А мы совершим краткий рабочий визит.

— Россия на краю пропасти! А я буду сидеть?

— Хотите плеснуть масла в огонь? — оскалилась зебра.

Джинн по-наполеоновски скрестил руки:

— В холодильнике есть дюжина «Жигулевского». Королевские креветки. Ливерная колбаса «Собачья радость». Наше рандеву займет не более трех-четырех часов. Телевизор «Садко» у нас функционирует. Располагайтесь поудобнее. Отслеживайте окружающую обстановку.

— Ну, пару часов я еще могу подождать… — Тимурка вытряхнул из пачки сигарету «Кэмел». Он обожал официальное курево американских солдат.

На улице ахнул многоголосый крик. Шарахнулись к окну. За тремя полицейскими в разорванных кителях, с отодранными пуговицами, неслась очумелая толпа.

Дедок в валенках с галошами пытался на ходу взять на мушку старозаветной берданки стражей порядка. Шандарахнул, да только спугнул с березки воробьев. Толстая тетка в пуховике-дутике занесла над головой ментов половник. На перекошенную рожу тетеньки страшно глядеть. Лысый лопоухий мальчуган целился в беглецов из рогатки.

— Какое ристалище! — Байбаков дернул шеей. — Как кстати оказался бы мой точечный взрыв.

Ваня лично принес ему бутылку «Жигулевского». Откупорил зубами. Жестяную крышку выплюнул в форточку.

— Угощайтесь, оголтелый вы наш…

— Куда отправимся? — Горбунок перебрал копытцами.

— К отцу теории небесного Дао? — взметнул я брови.

— Теория пассивности в данных условиях не проканает. Ментов перещелкают как орехи. Надобен человек решительной, стальной воли.

— Сталин? — оживился Тимурка.

Подрывник уже вылакал первый пузырь. Взгляд его подернулся блаженством и негой. Рюкзачок с пластитом скучал в углу.

— Отца колючей проволоки мы уже проходили, — заиграл я желваками. — Нужна мудрая и добрая личность.

— А что, если к опять Сократу? — завопил Горбунок. — Он фантастически снисходителен к людским порокам. Может не только разжигать, но и гасить страсти.

 

87.

Сократа мы застали в момент спора с Платоном.

— Тебе бы только загнать противника в угол. Выставить его дураком, — горячился Платон.

— Как же иначе? — Сократ усмехнулся.

— Здоровеньки булы! — по-хохлацки заржал Горбунок.

— А, старые приятели, — усмехнулся Сократ. — Я тебе, Платоша, о них рассказывал. Странники по пространственно-временному континууму.

Джинн вытряхнул из пачки «Беломора» папиросу, воткнул ее в угол рта. Кратко и ярко поведал о гибельном ристалище на Руси.

В предвкушении спора Сократ помолодел, расправил плечи. Мудрец потуже запахнул дырявый хитон.

— Ответьте мне, любезнейшие, эти ваши, как вы их называете, полицейские — хорошие или плохие люди?

— Клейма негде ставить! — брякнул я.

— Тогда почему вы переживаете, что граждане их цокают?

— Можно ли все проблемы решать смертоубийством?! — ошалела зебра.

— Золотые слова! Тогда скажите, есть ли среди дурных стражей порядка достойные уважения?

— Есть талантливые, умные, душевные… — задумался Ваня.

— Выходит, убивать их заодно с плохими — несправедливо?

— К бабке не ходи… — прошептал я.

Сократ просветлел:

— Значит, нужно отделить зерна от плевел? Козлов от козлищ?

— Да кто их будет отделять-то? — нервно поддернул мотню джинн.

— Иными словами, — улыбнулся мудрец, — вы призываете сохранить жизни безмозглым полицейским, дабы вместе с ними не пропали порядочные?

— Вроде того… — пробормотал я.

— Ага! Тогда задача проста. Убедить мирных граждан, что среди смрадных козлищ попадаются и золотые козлы.

— Как это сделать? На практике?! — боднул башкой Горбунок.

Сократ вздохнул:

— Убеждают не тысячи резонов, а всего лишь один. Даже две причины одного события — уловка дьявола. Вынесете на суд общественности единичный случай душевности и талантливости полицейского. И дело — в шляпе.

 

88.

Джинн потянул меня за обшлаг рукава:

— Уйдем в такие дебри спора, из коих не выбраться.

— Надо куда-то лететь… — шепотом проворчал Горбунок.

Востроухий Сократ услышал:

— Образцового полицейского вам искать недосуг. Понимаю… Пусть зебра тогда отрихтует карму главного человека на Руси. И он такого стража порядка непременно сыщет.

Горбунок напрягся:

— Возвращаться в Москву?

— А вы попробуйте отсюда, из Древней Греции, — предложил Платон.

— Время — придумка высоколобых физиков, не более того… — почесал подмышку Сократ.

— Попробуй, зебрушка, — Ваня сбил набок треух. — Даже любопытно, увидишь ли ты отсюда кармический столб верхушки вертикали?

Горбунок вертанулся. Очи его трансцендентально блуждали. Завещал хриплым басом:

— Весь столб перевит черными нитями. Сплошь — дёготь. Перехожу к рихтовке.

Живо нарезал паранормальный круг.

Отрапортовал:

— Теперь он из золота.

— Не дело стаду бродить без пастуха, — солидно произнес Платон. — Голова без глаз — одно название.

— А глаза государства — его президент? — подхватил я.

— Толковый президент, — поправил Сократ.

— О, учитель! — воскликнул Платон. — Несмотря на свой склочный характер, ты сказочно мудр. Почему ты не оставишь мемуары потомкам?

— Кропать стилом на папирусе? Я ленив. Если хочешь, запиши сам наши беседы. Можешь даже маленько приврать. Для красы.

Ваня затушил бычок о каблук:

— Умные беседы слушать, что мёд кушать. Однако нам пора в родные пенаты.

— В Перово остался подрывник с гибельным рюкзаком, — прошептала зебра.

— Летите… — разрешил Сократ.

— Спасибо, учитель, — сглотнул я.

— Учитель? — подивился Сократ. — Не вы ли утверждали, мол, я способен лишь на бла-бла-бла?

— Именно это бла-бла-бла подталкивает к верным поступкам.

Джинн сжал кулаки, изготовившись к прыжку сквозь временный континуум. Крутнулся.

 

89.

Насилу растолкали бравого подрывника.

— А уж не хотел просыпаться… — злобно протер тот очи.

— Это почему же? — перещелкнул копытцами Горбунок.

— На одиннадцатой бутылке «Жигулевского» по ящику объявили о возвращении президента из космоса. Своим высочайшим Указом он расформировывает все органы МВД. Создает полицию-апгрейд. Сам назначает себя генеральным полицмейстером.

— Ай да, Горбунок! Ай да, сукин сын! — во все горло расхохотался джинн. — Из такой временной пропасти достал Абрамкина.

— Почему не хотел просыпаться? — вернул я диалог на прежние рельсы.

Тимурка, покряхтывая, напялил на себя рюкзачок с пластитом.

— Жизнь войдет в унылые берега. Пространство для подвига захлопнется, обратится в ноль.

— Бедолага… — нервно зевнул я.

Байбаков шагнул к дверям:

— Заболтался я с вами. Пока…

Подрывник ушел.

Мы переглянулись.

А ведь Тимурка не сбрехал. Через какую-то неделю по улицам и площадям замаршировали двухметровые полицейские с интеллигентными лицами. Как потом выяснилось, большинство из них закончили Сорбонну, МГУ, Череповецкую сельхозакадемию им. Мичурина или, не побоюсь этого слова, Кембридж.

Ни матерного словечка. Ни хамского жеста. Стражи закона усмиряли разбушевавшихся наглецов лишь силой своего просветленного взгляда. О резиновых дубинках, пистолетах даже не помышляли. Да этого оружия у них по новому Уставу и не было.

— А как же Егор Кобылкин? — заржала зебра. — Сидит в Кащенко?

— Скорее всего… — пыхнул джинн «Беломором». Автоматически врубил зомбоящик. А там — о чудо! — широкоскулое лицо гуру.

— Братья и сестры! — вещал тот. — Никаких прорывов! Есть только нормальная жизнь. Прорыв в гениальность обычно заканчивается человеческой катастрофой. Взять моего визави.

Камера переметнулась к креслу напротив. А там — Ерофей Мафусаилов. И в каком затрапезном виде! Облеванная рубаха. Перекошенный инфарктом рот. Черные круги под глазами. Блуждающий взгляд приговоренного к лоботомии.

— Я давеча канистру технического спирта сам вылакал, — пробормотал Ерофей. — Хотел увидеть небо в алмазах.

— Увидели?

— Заклинило дыхательные центры. Чуть не сдох.

— Запомните, друзья! — широко оскалился Егор Кобылкин.

— Мне бы похмелиться… — зарыдал Ерофей. Схватился за свое горло. Рухнул.

По экрану побежали веселые, в 3D-анимации, титры.

Я сглотнул соленую влагу.

Джинн впился в меня васильковыми глазами:

— Юрик, ты чего?

— Это же мой однокашник. Жалко!

— Овса! — белугой взвыл Горбунок.

 

90.

— Миленькие мои, — слышим позади мелодичный голосок. — Угомонитесь…

Оглянулись. А там — дьяволица, конопатая Руся.

Стройная, грациозная, по лицу рассыпаны озорные веснушки.

— Что, значит, угомонитесь? — настороженно глянул я на свою спаринг-партнершу.

Руся изящным жестом отбросила курчавую челку.

— Довольно издеваться над русаками. Что же они у вас, вроде лабораторных крыс. Забудьте о рихтовке столбов, о магическом кирзаче.

— Позвольте, сударыня! — оторвался от чашки с овсом Горбунок. — Что вы суетесь? Вы же — дьяволица, мегера, фурия… Как можно вам верить?

Руся отклячив попку, села на диван. Забросила ножку на ножку. Под короткой клетчатой юбкой мелькнули черные стринги. Ах, как же она эротична! Я заскрипел зубами.

— Какое превратное представление, — усмехнулась Руська. — Мы, если и гадим, то помаленьку. Уничтожение всего рода хомо сапиенсов? С какой стати? Это же вы, люди, подхватываете наши идеи, доводите их до гротеска. Концлагеря Гитлера-Сталина построены именно вами.

Джинн оживился:

— Любопытный спор! Вы, миледи, сами себе противоречите в двух пунктах.

Ваня еще не остыл от визита к Сократу. Греческий мудрец заразил его страстью к диспуту, к конструктивному бла-бла-бла.

— Какие два пункта? — дьяволица поджала губки.

Джинн выбил из пачки «Беломора» папиросину. Размял ее пальцами. Сплющил мундштук.

— Первый… — Ваня загнул указательный палец. — Зная слабость человеческого рода, зачем вы его заражаете ядовитыми думами?

Руся сморщила носик:

— Чтоб порезвиться…

— Хорошо. Пункт второй, — Ваня загнул средний палец. — Если видите гибельное развитие событий, почему не подбросите публике спасительную идею?

— Подкидываем, еще как подкидываем! — зашлась колокольчиком Руся. — Хомо сапиенсы, оседлавшие какую-то мысль, с нее не слазят. Только разбитое корыто их приводит в состояние нормы.

— Это так… — уныло проржал Горбунок.

Джинн выдул клуб паровозного дыма.

— Похоже, вы уложили меня на лопатки.

Фурия сверкнула очами:

— Кто бы уложил на лопатки меня?

Опять перебросила ногу на ногу. Мелькнули трусики. Маленькие упругие груди зазывно торчали под белой блузкой.

Ваня затушил бычок в кадке с фикусом.

— Мы можем с Горбунком прогуляться. Погоды отменные.

— Устройте себе фиесту! — тряхнул косматой башкой Горбунок.

— Вы в своем уме? — схватился я за виски. — Россия в огне, на краю пропасти… А они подвигают к тривиальному траху!

— Где огонь? Где пропасть? — грустно улыбнулась Руся. — Все устаканивается… Вижу, Юрок, что ты меня любишь, как Дон Кихот Дульсинею Тобосскую. Только издалека. Умозрительно. Ну, что ж… Люби так. Хотя это и немного обидно.

Руся истончилась, втянулась вьюном в форточку.

 

91.

Жизнь потекла по извечным законам. Чересполосица. Дурно, дурно, ан опять хорошо. Благо, полиция никого не отстреливает. Граждане без опаски выходят на улицы, площади, скверы.

Абрамкин стальной рукой генерального полицмейстера вершил свой верховный суд. Тотальная справедливость. Гуру Кобылкин проповедовал спокойную, мирную жизнь. Ерофей Мафусаилов после ударного лечения в клинике Кащенко явился на свет божий здоровей, чем был. Принялся кропать продолжение гениального шлягера «Гусь-Хрустальный».

Ваня томился. До зелени на щеках шмалил «Беломор». Горбунок после приступа обжорства стал походить на полосатую чушку. Я тоже не знал куда себя деть. Может, мотнуть к жерлам вулканов?

Джинн послюнявил побуревшие от никотина пальцы, затушил бычок.

— Что, Юрок, пора нам с зеброй убираться восвояси? Горбунка ждут знойные пампасы и крутобедрые зебрихи. Меня в Сеуте — ведьма Бругильда. Приеду и разберусь с ней — с какими залетными кудесниками она мне, стервь, изменяла.

— Хочу в пампасы… — прогнусил африканец. — Желаю овладеть крутобедрой зебрихой. Хотя и женат. Даже, зуб даю, повенчан.

Тут грянул телефон. На проводе наш обожаемый президент, Юрий Абрамкин.

— Поймали… — глухо произнес он в трубку.

— Кого? — хором откликнулось наше трио.

— Тимура Байбакова. В Великом Новгороде.

— Чего натворил?

— Хотел взорвать памятник «Тысячелетия России». Заложил в основание рюкзак пластита.

— Зачем?

— Привлечь общественное внимание к тотальной скуке, сковавшей страну.

— А нам-то звоните зачем? — озадачился джинн.

— Приглашаю вас в Кремлевский Дворец Съездов. На публичный суд. Верховным обвинителем выступит наш просветленный гуру, Егор Кобылкин.

— Мы в качестве кого? — заржал Горбунок.

— В качестве ближайших приятелей.

— Подельников?! — ужаснулся я.

— Не передергивайте! Только приятелей. Кстати, Юрий Ибрагимович, вы, надеюсь, не забыли, он ваш однокашник.

— Помню…

Трубка дала отбой.

— Сорвались африканские джунгли! — прошептал Горбунок.

— Спокойно, горбатый, — охладил его Ваня. — Думаешь, мне не тоскливо? Так хотел прокатиться в Бискайском заливе с Бругильдой на яхте. Под алыми парусами. С золотым унитазом.

Зебра шарахнула копытом о чумазый паркет.

— Не называй меня горбатым. Это для меня оскорбительно.

— Прости, друг!

Я автоматически взял с подоконника пачку «Беломора». Вытряхнул папиросину. Чиркнул спичкой.

— Последняя пачка, между прочим… — зорко отследил мои манипуляции джинн.

— Наверти кирзачом, — я огрызнулся.

— Подрывник должен сидеть в тюрьме! — Ваня заиграл желваками. — А лучше его в кипяток. Или на кол!

Горбунок вдруг совершил магический пируэт. Перевернул вещие очи. Завещал басом.

— Кармический столб джинна чернее дегтя. Приступаю к рихтовке.

Папироса выпала из Ваниного рта.

— Не сметь, сукин  сын! Чёрт полосатый!

Зебра, выпятив нижнюю губу, уже навернула рихтовочный круг.

 

92.

Корректировка кармы произвела на Ваню странное действие. Он махнул рукой, завалился на тахту.

—Делайте, что хотите! Только отстаньте…

Перед судилищем Тимурки я много ел, спал вдосталь. Ощущал себя эдаким биологическим организмом по переработке пищи и генерации снов.

А сны мне грезились дикие.

Мы с Русей под ручку гуляем по золотой листве Кусковского парка. На дьяволице коротенький, французского покроя, черный плащик.

Вот я задираю подол плащика, прислоняю ее к раскидистому дубу, хочу овладеть девой сзади. Меня просто трясет от похоти.

Тут из-за узловатого ствола вышагивает босой Лев Толстой. Сквозящая седая борода его, как у Санта-Клауса. Строго грозит пальцем. Мол, не дело затеяли, не дело… Лучше почитайте мой пересказ Библии для яснополянских ребятишек. Или сказочку «Сколько человеку земли нужно».

Потом привиделась г-жа Альпенгольц, кремлевский пресс-секретарь. Уста сочные, пухлые. Жаль только нет грудей.

Алинушка, чмокая губами, манит меня в Овальный кабинет.

— Нам с вами, Юрий Ибрагимович, нужно детально обговорить одно госдело.

Заходим в Овальный. Она шаловливой ручкой — бац! — расстегивает мне ширинку. Тянется лицом к красноголовому жеребцу.

Тут из-за имперского штандарта вышагивает наш обожаемый президент, Юрий Абрамкин. Супит венценосные брови.

— Не дело затеяли вы, не дело! Тем более — в Овальном кабинете. Позорите, гады, символику.

Алинушка, горячая деваха, упрямо продолжает тянуться сочным ртом к жеребцу.

— Госпожа Альпенгольц! — скалится президент. — Окститесь! Россия на краю пропасти…

— А если, именно у пропасти ее судьбоносное место?

Затем почему-то пригрезился Адольф Гитлер. Маленький, дохленький, истерзанный бесконечной войной. Усики тараканьи смущенно топорщатся.

— Юрий Ибрагимович, — ласково берет меня за локоток, — давно вас хотел спросить. Как ваша потенция?

— О-го-го! — выпячиваю я подбородок.

— Везет же некоторым… — грустит фюрер. — У меня к вам деловое предложение. Приведите ко мне в бункер свою подругу.

— Русю? Алину? — сглатываю я слюну.

— Какая разница? — щиплет усики Гитлер. — Главное — чтобы была истинной арийкой. И мы с вами бабами обменяемся, в качестве свингеров.

— Не дело вы затеяли, не дело! — выходит из-за мраморного бюста фюрера Ева Браун. Грозит нам пальчиком. — Третий Рейх на краю пропасти.

Гитлер игриво бьет Еву по откляченной попке.

— Юрий Ибрагимович, ведь хороша?!

— Герр Адольф, — говорю я в смущении, — одна моя пассия, извините за выражение, дьяволица. Другая — чистокровный русак. Хотя и со странной фамилией.

— Как фамилия? — Гитлер крестом сложил ладони на мошонке.

— Альпенгольц!

— Так она же еврейка! — Адольф вращает очами. — В газовую камеру ее! Содрать с живой кожу… На полковой барабан!

Проснулся в холодном поту. В ногах сидит джинн. Медитативно посасывает беломорину.

— Крайне интересно знать, чего тебе снилось?

— Лабуда всякая…

— От эрекции одеяло взлетело к потолку. Впрочем не время болтать… Над горемычным Тимуркой суд через час.

 

93.

На судилище Байбаков явился просветленным. Как тигр он подобрался перед победным прыжком.

Егор Кобылкин выглядел точно курица ошпаренная кипятком. Остатки волос на его черепе торчали редкими перьями.

Публика, предвкушая кровожадное зрелище, зловеще потирала ладони.

— Никакого прорыва в гениальность нет, — играя желваками, повел обвинительную речь Кобылкин. — Есть только куриные головы, поверившие в благоглупость. Одна куриная голова перед вами. Знакомьтесь! Тимур Байбаков.

Хотя слова Кобылкина были вроде бы энергичны, речь его вызвала ощущение скуки. Будто навозная муха застряла лапками сами знаете где. Тянет-потянет, вытащить не может.

— Что скажите в свое оправдание? — сощурился Кобылкин.

Подрывник встал. Расправил цыплячьи плечи. Жилы на его шее надулись. И вдруг запел. Высоко, чисто, хрустальным голосом:

 

Весь мир насилья мы разрушим.

До основанья!

А затем — мы новый, новый мир построим.

Кто был никем, тот станет всем.

 

Пение обреченного на виселицу подрывника поначалу вызвало смешки и язвительные замечания. Потом же (вот уж загадка человеческой психики!) в едином порыве люди вскочили и, широко разевая рты, принялись подпевать.

— Кто был никем, то станет всем!

— Это еще что такое? — взвизгнул Кобылкин. Затрезвонил в серебряный колокольчик. — Попрошу в зале соблюдать тишину. Охрана!

Вертухай, передергивая затвор калаша, ринулся к столу обвинителя.

Тимурка же, сайгаком, перескочил поручни загона для заклейменных. Сиганул на плюшевый занавес. Мотнулся на нем. Разбив в брызги стекло, вылетел через окно на волю. Сел на ветку раскидистой липы. Стремительно полез вниз. Благо этаж был всего третьим.

Вертухай затрещал из АКМ-47. Свинец обломил лишь пару сучков.

Народ же продолжал заливаться в хоровом пении:

— Кто был никем, тот станет всем!

— Ёлы-палы! — джинн трясущимися от восторга руками закурил «Беломор». — Ай да, Тимурка! Ай да, сукин сын!

— Из-за острова на стрежень, на простор речной волны, — нежданно басом повел Горбунок, — выплывали расписные Стеньки Разина челны.

Мне тоже захотелось чего-нибудь запеть. Увы, кроме гимна Российской федерации я ничего не помнил.

А что же Кобылкин? Я его совсем позабыл? Думаете, он тоже поет? Как бы ни так! Он трупом рухнул в прокурорское кресло. Схватился за грудь. Сердечный приступ.

В неясных, почти хмельных, думках мы покидали Верховный Суд.

— И чего теперь будет? — сипел Горбунок. Он, видимо, сорвал русской народной песней голос.

— Что-то обязательно будет? Но вот что? — умудрено щурился джинн.

— Надо куда-то лететь, — сухо произнес я. — Иначе тугая волна терроризма накроет всю Русь. Всякий захочет себя ощутить Стенькой Разиным на расписном челне.

Ваня артистически харкнул.

— Как-то мы позабыли о великих страдальцах. Макс Горький в своем письме к Зощенко завещал изничтожить страдание. Мы уклонились от магистрали. Каких страдальцев мы еще не окучили?

— Достоевский! — хрипатым дискантом взвыл Горбунок. — Раскорябает ранку, она сочится, он же с наслаждением об этом строчит повесть.

Ваня выщелкнул бычок в дальнюю урну. Шагов за пятнадцать. Попал.

Улыбка кудесника расплылась до ушей:

— Поехали!

 

94.

Достоевского, по-стариковски шаркая, бродил вокруг оркестра пожарных, исполняющих бравурные марши в парке Старой Руссы.

— Федор Михайлович, мы к вам… — простонал Горбунок.

— Что такое? — вскинулся классик. — Откуда на православной Руси зебры? Да еще говорящие?

— Из Африки она. Из знойных пампас, — пояснил я. — Обладает дивным даром человечьей речи.

Джинн по-кавалергардски щелкнул сбитыми каблуками:

— Позвольте представиться! Ваня. Джинн Ваня. Русский джинн Ваня.

— Вулканолог и плейбой Козлов, — клацнул я зимними дутиками.

Достоевский схватился за виски.

— Грядет эпилепсия?

— Ни боже мой, — зебра раздула усы. — Мы — всамделишные.

Достоевский рухнул на заснеженную скамейку. По скуластому его лицу судорожно пробежало страдание.

— Так что вы хотите?

Ваня пыхнул терпким дымком:

— Россия, Федор Михайлович, перманентно находится на краю пропасти. То лихой энтузиазм, то столбняк.

— Вы из Москвы? — сощурился мастер.

— Из 21-го века! — перебивая звуки духового оркестра, завопил Горбунок.

— Господин зебр, — деликатным голосом произнес мэтр. — Изъясняетесь потише. Я еще не привык к говорящим тварям.

— Могила! — сквозь зубы прорычал полосатый.

— Надо рихтовать карму, — нахмурился я.

— Какую еще карму? — вскинул рыжие брови классик. — Вы из Бомбея? Из Калькутты?

— Из Златоглавой… — простонал Горбунок. И, поджав губы, нарезал магический круг. Перевернул вещие зенки.

— Кармический столб — сплошь деготь. Ревность, сребролюбие, желание тотальной власти.

Джинн выдул через волосатые ноздри дым.

— Рихтуй, браток!

Зебра эдаким полосатым тореадором выписала трансцендентальный пируэт. Толстые бока ее от волнения так и ходили.

Отрапортовала чеканно:

— Рихтовка закончена. Светится солнцем.

— Из Москвы 21-го, говорите? — на скулах классика проступил клубничный румянец. — Давайте подробности?

Перебивая друг друга, мы поведали о рабочих визитах к Высоцкому и Сократу, Довлатову и Эйнштейну, Есенину и Ленину, Сталину и Гитлеру, Льву Толстому и Максу Горькому, Будде и Эйзенштейну…

О многих исторических випах Достоевский слышал впервые. При фамилии Толстой, иронично хмыкнул.

— Одним словом, — подвел я итог, — мы призваны истребить то страдание, вдохновенным певцом которого вы и являетесь.

Оркестр пожарных с фальшивым энтузиазмом грянул «Польку-бабочку». Мохнатые снежинки безучастно ложились на позеленевшую медь басовых труб.

Неподалеку, за рекой, гулко ударил храмовой колокол.

Федор Михайлович вскочил. Яростно перекрестился. Отвесил земной поклон.

 

95.

Губы мастера подрагивали:

— Как истребить страдание? Оно же основа всего. Для счастья надо ровно столько же горя.

— Заблуждение! — пыхнул джинн беломориной. — Именно от мучений на Руси вся и шняга.

Достоевский поморщился:

— Христос страдал. Погиб на кресте. И тем спас человеков.

— Побасенка для безголовых… — понурилась зебра, тяготеющая к атеизму, хотя Бога и видевшая.

Федор  Михайлович энергично топнул ногой:

— Да будь на одной стороне Христос, на другой — истина, я выбрал бы Иисуса.

— А что толку? — вздохнул я. — Народ боголюбец после революции 17-го с животным наслаждением разорял церкви. Насиловал поповских дочек. Палил на кострах намоленные иконы.

— Происки сатаны! — на скулах классика проступила болотная гниль.

Ваня подмигнул:

— Какая порочная система координат. Бог — Сатана… Черное — Белое… Неужели вы, духовидец плоти, не понимаете всю примитивность такого расклада? Бог выше человечьей логики. Закон «исключения третьего» здесь не работает.

— На самом деле мир серо-буро-малиновый. В крапинку, — рявкнул Горбунок.

Достоевский заиграл желваками:

— Питомец джунглей! Я же просил потише.

— Ага! Правда колет глаза? — огрызнулся рихтовщик.

Джинн огладил зебру по холке:

— Федор Михайлович, раскиньте мозгами, христианство в нынешнем виде представляет тоталитарную секту. С субординацией. С жестоким уставом. Со страхом вечного наказания. Своеобразный духовный фашизм. Можно выстроить такой ряд: Христос — Сталин — Гитлер.

— Гитлер и Сталин, надеюсь, приличные люди? — Достоевский повертел медную пуговку на своей тощей шинельке. Оторвал с корнем.

— Ублюдки! — харкнул Иван.

— Своим Христом, — подхватил я, — людей вы загоняете в эдакую резервацию. Наподобие индейской, в США. Строите глобальный детский садик строгого режима.

Михалыч обречено опустил голову. Редкая его борода закрыла лацканы шинельки.

— Всё понял… Вы подосланы самим Сатаной. Дабы соблазнить меня. Хотите толкнуть к рулеточному столу. К прыжкам из одной дамской койки в другую.

— Да никем мы не подосланы, — набычился я. — Мы сами по себе. Волонтеры горнего духа.

— Сгинь, бес! — перекрестил меня классик.

Оркестр пожарников грянул марш «Прощание славянки». Щеки секли злые снежинки.

— Ну и зачем мы сюда прибыли? — я нахмурился. — Звать Русь к православию? Бандиты-садисты в церквах уже в первых рядах. С пудовыми свечами.

— Господи, да придет царствие твое! Да святится имя моё… — от волнения перевирая молитву, зашептал Достоевский.

— Век воли не видать! — матерым басом взревел Горбунок. — Надо искать более адекватную кандидатуру.

— От этой богомольной курицы толку мало… — сглотнул я.

Достоевский схватил меня за грудки. Зрачки его разошлись во всю радужку.

— Да, если Бога нет, значит — все позволено?!

— Почему же все? — вывернулся я. — Есть же морально-этические нормы? Магистральный столб совести?

Федор Михайлович закусил бороду.

Джинн затушил бычок о каблук.

— У него сейчас начнется припадок эпилепсии. Надо бы в рот ему положить ложку, карандаш… Еще что-нибудь… Иначе откусит вещий язык.

 

96.

Хвала Небесам, припадок не состоялся. И мы отбыли в нынешнюю Москву. Горбунок копытом сразу же шарахнул по зомбоящику. Узнать свежие новости.

Мы ждали разгула, дикой вакханалии терроризма, разбуженного дерзким поступком Тимура. А там — тишь да гладь. Рабочий визит президента в Индонезию. Подготовка к посевной. Космонавтам доставили на орбиту консервы из мяса кенгуру и томилинских кур-бройлеров.

В дверь требовательно позвонили.

На пороге — дщерь Ерофея Мафусаилова, Юленька. Я ее уже подзабыл. После шикарного секса с этой девой прошло больше года.

— Да пустите же! — Юлия толкнула меня плечом. Черные глаза ее возмущенно сверкали.

— Что такое? — взъерепенилась зебра.

Юленька села на кресло, скрестила точеные ножки:

— Вы должны его остановить!

— Кого, милая барышня? — Ваня почесал затылок.

— Папку! Он написал поэму о Тимуре Байбакове. Назвал ее — «Витязь в тигровой шкуре». Восславил подрывника на все лады.

— Ну, написал и написал… — снисходительно усмехнулся я. — Сейчас никто ничего не читает. Все глядят сериалы.

Юля агрессивно сморщила носик.

— С этой поэмой он отправился в творческое турне. От Калининграда до Владивостока. Читает с подъемом.

— Ерунда, — прорычал Горбунок. — Соберет десяток-другой стариков учителей. Жалких старперов…

— Вот! — Юля покопалась в сумочке паленой крокодиловой кожи, достала стопку листков. — Это распечатка.

— Читайте… — разрешил джинн.

Юленька пошелестела страницами. Выдержала паузу. А потом высоким голоском стала декламировать:

 

Время о Байбакове начинать мой рассказ.

Это вам не досужее бла-бла-бла-бла.

Это время гудит телеграфной струной.

Жизнь Тимура — стезя моя и твоя.

Взрывай же, герой, всё подряд.

Родину окровавленным сердцем любя…

 

Юлия положила рукопись на коленки:

— Дальше в том же духе.

Я скривился:

— Жалкие вирши. Рифмы кошмарны. Ритм хромает на обе ноги.

Зебра мотнула хвостом:

— Даже на четыре… Зачем он взялся за поэму?

— Опус ниже плинтуса. Кха-кха!— закашлялся дымом джинн.

Юлия поджала губы:

— Я была на его выступлении на заводе «Шарикоподшипник». Народу набилось — яблоку некуда упасть. Сплошь молодняк! В основном — мальчишки. Глядите, какие записки после выступления они передали батьке.

Шевеля бровями, я стал разбирать на клочках бумаги занозистый почерк.

— Маэстро, — читал я по слогам, — вы переплюнули «Гусь-Хрустальный». Браво!

— И чего? — ернически всхрапнул Горбунок. — Лепет молокососа…

Я взял другую записку.

— Маэстро, нам необходимы точные указания. Кого мы должны взрывать в первую очередь?

Ваня со свистом затянулся «Беломором»:

— И как ваш папаша ответил?

— Сказал, что поэма — метафора, а не призыв к взрывоопасному бунту.

 

97.

— Тут нужно всё хорошенько обмозговать, — Ваня затушил бычок в кадке с фикусом. — Пойдем, Горбунок, прогуляемся. Погоды нынче отменные. Прямо по Пушкину: «Мороз и солнце».

— Я — животное африканское! — взъерепенилась зебра. — Мне на горб надо бы какую попону. И уши у меня коченеют.

— Пойдем, полосатый, — нахмурился Иван. — Оставим молодых наедине.

— Все думают только о соитие, — ругнулся Горбунок. — До моей же сексуальной жизни никому нет дела. Сирота я… Подкидыш… Изгой…

Топоча сапогами и копытами, кореша удалились.

Юленька стрельнула в меня глазами:

— Юра, ты ждешь ударного секса? Его не будет. Россия в огне! Точнее, на краю пропасти.

Я подсел к барышне, погладил ее нежную руку:

— Моя шалава…

— Кто?!

— Моя стервочка, сучка, проблядушка…

Именно площадные слова Юлю заводят. Я это помнил.

— Мой кобелек! — иступлено прошептала Юленька. Сорвала с себя блузку, узорчатый бюстгальтер. Маленькие и крепкие ее грудки с крупными кофейными сосками ослепили меня.

Потянула молнию на джинсах. Та не давалась.

— Да помоги же… — надула губки.

Ай, как губы ее хороши! Сочные, пухлые, призывные…

Степным изголодавшимся волком бросился я на пока еще смутный объект желаний. Я рычал. Руки мои, как перед дракой, тряслись.

— А помнишь, — шепнул я Юленьке в ухо, — как мы занимались любовью на высоте 5000 метров? В затяжном парашютном прыжке?

— Помню! — руки Юлии от холода и возбуждения подернулись гусиной кожей. — Ты тогда еще чуть не отморозил свою гордость.

— Смеху было!..

Юленька легко запрыгнула на диван. Встала на четвереньки. Повернулась ко мне лепным задом.

— Давай-ка стартанем в этой позе. И, умоляю тебя, побольше ругани.

— Это пожалуйста, — жадно развел я смуглые ее ягодицы. В промежности чарующе мелькнул темный курчавый пушок.

— Ну, здравствуй, милый! — засмеялась Юля. — Так! Сильнее. Глубже… Похлопай меня по ягодицам.

Я схватил Юленьку за ее короткие черные волосы. Потянул к себе. Шея ее выгнулась. Глаза скосились.

— Только прикажи, Юрок, мы с тобой соединимся в любой, самой замысловатой позе. У меня гибкое тело.

Мозг покалывали иголочки грядущего вулканического взрыва.

Юля быстро перевернулась и, не успел я глазом моргнуть, как приняла моего жеребца теплыми губами.

Я застонал. Выгнул позвоночник. Казалось, душа моя отделяется от тела.

Юля ущипнула меня за задницу:

— Не смей там кончить. Только в меня! В позе миссионера. Ты — сверху.

— Как прикажешь, моя чаровница!

— Чаровница? Ругай же!

— Сучка!

— Так-то лучше…

 

98.

Потом я шмалил Ванин «Беломор». Юлия, накинув мою сатиновую рубашку, ела арбуз. Отрезала его тонкими, аккуратными ломтями.

— Теперь ты меня, наверное, презираешь?

— Напротив!

— У меня, верно, бешенство матки, — арбузный сок тек по Юлиному подбородку.

— Да какая разница?

— Сколько у меня было мужиков? Сотня? Пять сотен? Тысяча?

Юлия усмехнулась. Вытерла подбородок тыльной стороной ладони.

— А помнишь, как я переодевались в униформу полицейского, пожарного?

— Круче всего меня заводила форма сотрудницы МЧС. С золотым значком «Заслуженный спасатель». Именно этот значок вызывал яростную эрекцию.

— Какой ты милый… Однако не будем забывать, Россия в огне. Вернее — будет. Папка своей поэмой спровоцирует взрыв.

— Это еще бабушка надвое сказала.

Юлия подошла ко мне. Полы рубашки распахнулись. Мелькнул соблазнительный мех лобка.

Отвела мою руку с папиросой. Пронзительно глянула в глаза.

— Хочешь, я скажу откуда у тебя неудовлетворенность, томление, ощущение пустоты?

— Ты — гадалка?

— У меня есть чудный хрустальный шар. Подарок моей бабушки Прасковьи. Она была женой бурятского шамана.

— Час от часу не легче! — рассмеялся я. — Какой еще бурятский шаман?

Юленька резвой ланью скакнула к своей сумочке. Достала, отбрасывающий бриллиантовые брызги, шар. Размером с мелкое яблоко.

— Бурятская земля лежит на стыке христианской и буддистской веры. Поклоняются же там только шаманам.

Юленька стала вертеть шар прямо у моего носа. Я растворился без остатка в хрустальном блеске.

— Представь самую заманчивую для тебя картину.

— Сексуальную?

— Какую угодно… Только вообрази ее с максимальной яркостью.

Вспышка. Запах яблочного уксуса.

Я вдруг увидел, как предо мной на коленях стоят китаянка, афроамериканка и почему-то бурятка. Трепетно ласкают губами моего жеребца.

Юленька звонко хлопнула ладони.

Видение рассеялось.

— Ах, Юрик, Юрик… Ты такой же, как я.

— Бешенство матки? — оледенел я.

— Причем тут это? Ты просто прыгаешь из койки в койку. Не в силах полюбить по-настоящему.

— Причина? — заскрипел я зубами.

— Тривиальная ревность. Ты ненавидишь соперников. Никакой конкуренции.

— Может, ты и права… — я подошел к столу и отрезал толстенный ломоть арбуза. Впился в него. Арбуз, как пропитанная сладкой жидкостью вата. Не стоит покупать их зимой.

 

99.

А Россия, действительно, оказалась в огне. То там, то сям громыхали взрывы. Подрывники — молодые люди, вызубрившие наизусть поэму Ерофея.

Юрий Абрамкин нам не звонил. Видимо, горько разочаровался в наших услугах. Весь был в делах. Создал чрезвычайную комиссию (ЧК), эдакие силы мобильного реагирования. С полномочиями задерживать потенциальных подрывников и пускать в расход их на месте. Критерий? Всего лишь один: инородцы.

Ваня шмалил беломорину:

— Юрок, раньше корень всего зла видели в евреях. Теперь скопом все инородцы. Согласись, это лишнее.

— Под категорию заезжего молодца, — заржал Горбунок, — первым попадаю именно я. Из Африки. Полосатый. Горбатый. С насморком.

— У меня хоть фамилия чистокровная. Козлов! — воскликнул я. — Чистокровный русак.

— Да? — усмехнулся Иван. — А отчество — Ибрагимович, как у турецкого подданного.

Я закусил губу.

Врубили зомбоящик. А там витийствует перманентный гуру, Егор Кобылкин. Жирные щеки его дрожат от праведного гнева.

— Этимологию фамилии Мафусаилов не мне вам объяснять, — изрекал он. — Русское имя Ерофей — лишь прикрытие, обманка. А лютый подрывник Тимур Байбаков? Злодей Тамерлан звался Тимуром. Фамилия Байбаков имеет явно шаманские корни. Короче! Стальным скребком ЧК мы должны соскрести эту ядовитую нечисть.

Джинн выпустил дым через ноздри. Лоб его гармошкой собрался от глубоких раздумий:

— Скоро придут и за нами…

— Надо куда-то лететь! — взвыл Горбунок.

— Хватит шарахаться, — я потер лоб. — А то замельтешили. Пусть все угомонится.

Через месяц-другой порядок был наведен.

Вся полнота власти перешла к органам ЧК. Они заняли здания мэрий и губернских собраний. Расстрелы прекратились. Практически все варяги опрометью покинули Россию. Оставшиеся сделали пластику, поменяв предательскую форму носов и глаз.

Опустели рынки, продуктовые и промтоварные магазины. Не купишь ни урюка, ни сушеного инжира, ни целебной толкушки из пениса шимпанзе. Китайские паленые джинсы и те пропали. Сгинули стеклянные бриллианты индусов. Дворники-таджики больше не будили по утрам шкрябаньем метел и совков.

Страна окоченела. Благо, было еще что продавать. Нефть, газ, уголь, золото, соболя. Работать никто не хотел. Все жадно ждали очередных расстрелов. Да, блин, инородцы закончились.

В ящике опять нарисовался гуру Кобылкин.

— Россияне! — взвизгнул по-бабьи. — Два главных злодея так и не пойманы. Я говорю о легендарном подрывнике, Тимуре Байбакове и его осатанелом певце, Ерофее Мафусаилове. За любую информацию о них Верховный штаб ЧК обещает вознаграждение в 1000.000 баксов.

На улице раскатисто ударил вечевой колокол.

Да! Забыл поведать о самом главном. В честь победы над иноверцами, на всех просторах Руси, стали подниматься храмы. Построенные на бабки экспроприированные у варягов. На каждом очаге культа медная табличка со старославянской кириллицей: «Обитель сооружена на средства ЧК, во славу ее беспримерных побед».

Самая красивая церковь взметнулась близ здания ФСБ на Лубянке. Заправлял ею отец Филарет, духовник президента РФ и Егора Кобылкина.

Так вот, гулко ударил стопудовый колокол.

 

100.

В зомбоящике появилось истомленное постами лицо отца Филарета.

— Братья и сестры! — со сладостным страданием произнес он. — Мы знаем, как вам тяжело. Инородцы уехали. Работать некому. А на дворе — лютая стужа. Крепитесь! И приезжайте в Москву. Город на Семи Холмах приютит всех русаков. В тесноте, да не в обиде. Да хранит вас Бог! Аллилуйя!

— Ой, что сейчас начнется… — прошептал Горбунок. — Возвращаются времена Зощенко-Булгакова. Квартирный вопрос.

— Уточни? — Ваня пыхнул дымом.

— Герой одного рассказа Зощенко жил с семьей в ванне коммунальной квартиры. Всё хорошо. Только вот 44-е соседа то и дело норовили искупнуться.

— Погибла Москва… — понурился я.

— Ой, не спеши ее хоронить! — заиграл джинн желваками. — Надо бы найти Байбакова и Мафусаилова. Ведь их растерзают.

В дверь позвонили.

На пороге два сказочных героя: Буратино и Карабас Барабас.

— Что за карнавал? — отпрянула зебра.

Буратино приложил палец ко рту:

— Тише! Это мы — Ерофей Мафусаилов и Тимур Байбаков.

Впустили гостей.

Буратино снял маску с длинным носом и оказался знатным подрывником. Карабас Барабас отстегнул дремучую бороду, предстал вдохновенным творцом «Гусь-Хрустального».

— На ловца и зверь бежит… — закашлялся Иван дымом.

— Выпить есть чего? — Карабас Барабас, он же — Ерофей, поправил плетку-семихвостку, заткнутую за пояс.

Я подошел к холодильнику «Арзамас». Достал пару бутылок водки «Столичной», три пузыря «Жигулевского».

— Ну, рассказывайте, — взглянул на парий.

Ерофей вороватым движением наполнил в граненый стакан пива, туда плеснул водочки, опрокинул «ёрш» в луженую глотку.

— Мы попали… — отрыгнул Ерофей. — Слышали, сколько сатрапы дают за наши скальпы?

— А кто виноват? Не ты ли подсиропил, сукин кот? — сжал я кулаки.

— Вы — наша единственная надежда, — тихо произнес Тимур. — Мы пробирались лесами. Нас чуть не заломал медведь-шатун. Чудом не отморозили себе все члены, включая главный. В столице нам подвернулась театральная лавка. Грабанули. Взяли костюмы из «Золотого ключика».

— Будь моя воля, — взъерепенился Горбунок, — я высек бы вас на Красной площади. Этой же карабасовской плеткой-семихвосткой.

— У тебя же вместо рук — копыта? — изумился Ерофей.

— И тут непруха… — зебра опустила башку. Вдруг предложила: — Надо лететь к Кришне. К источнику вечного блаженства. Он нас выручит.

— А кто выручит нас? — по-детски зарыдал подрывник. — У америкосов хоть есть программа «Защиты свидетелей».

 

101.

Источник вечного блаженства, чудный юноша Кришна, сидел под Баобабом в обнимку с мартышкой. Хвостатая, млея от восторга, лепетала:

— Харе Кришна, Харе Харе, Харе Рама, Рама Харе, Кришна Кришна, Харе Харе.

— Полундра! — взревел Горбунок. — Россия в огне!

— Достопочтенные, умерьте страсти, — сдержанно усмехнулся Кришна. — Вспомните, видящий живого Бога, т.е. меня, всё забывает.

Ваня раскурил «Беломор»:

— Мы-то помним, да что делать с многомиллионной Русью?

— Кришна Кришна, Рама Рама! — истово выкрикнула макака и, с необыкновенной сноровкой, принялась выкусывать из-под мышки шныряющих блох.

Кришна погладил макаку по башочке, та сразу же забыла о зуде.

Кратко, в смачных деталях, мы рассказали все индийскому Богу.

Обезьянка взвизгнула, кинулась на соседнюю пальму, вернулась с гроздью золотых тяжких бананов. Угостила Кришну и нас. Зебра по-простонародному сожрала фрукт прямо с кожурой. Кришна спокойно, сохраняя достоинство божества, откушал и стал изрекать.

— У кого глаза наполнены кровью злобы? Чье сердце ни днем, ни ночью не знает радости? Кто ненавидит себя и все человечество?

— Кто? — сыто рыгнул Горбунок.

— Тот, кто воспринимает мир за единственно сущий.

— А разве это не так? — Иван длинно сплюнул.

— Это всё видения, Мара… — взвизгнула мартышка.

— Верно, Ми-Ми, — усмехнулся Кришна. — Всё материально сущее — лишь игры богов. Ну и мои, конечно.

— Ваши? — насторожился я.

— Вы не ослышались.

— Зачем же вы так жестоко играете? — обиженно насупился джинн.

— Зачем? — задумался Кришна. — Резвимся… Игры — это качели. Туда — сюда. Целомудрие — разврат. Голод — обжорство. Глупость — мудрость. Качели…

— Однако, эти, как вы ловко выразились, «качели» только и даны нам в ощущениях, — подхватил нить беседы философ-самородок Горбунок.

Кришна поднялся, размял свои дивные плечи, покрутил сладостной шеей.

— А вы соскочите с этих качелей, взгляните на небо. Тогда у вас появится шанс после смерти жить на райских планетах.

— Да есть ли такие? — зебра с тревогой следила за длиннющей коброй, нагло вылезшей из-за узловатого ствола баобаба.

— Не сомневайтесь! — Кришна снисходительно глянул на кобру.

Змея сделала стойку перед язвящим броском, да ослепленная несказанным совершенством Кришны, тут же опустилась, смятенно метнулась в заросли папоротника.

— На райские планеты попадают приличные люди, — продолжал Кришна. — А недостойные становятся животными. Слонами, буйволами, тиграми… Отъявленные засранцы тянут лямку скунсами, барсуками, обезьянами…

— Харе Кришна, Харе Харе, Харе Рама, Рама Харе, Кришна Кришна, Харе Харе, — бешено запрыгала макака.

— Уймите бесноватую, — нахмурился полосатый.

Кришна поправил ворот небесной одежды:

— В следующей жизни Ми-Ми явится гуманоидом. И, если будет себя благоразумно вести, окажется на райской планете. На Аватаре. Или еще где-нибудь. Точно не знаю.

 

102.

— Замечательно! — возликовал я. — Уважаемый Кришна, айда с нами. Образумьте своим медоточивым обликом отъявленных русаков.

— Увы… — развел Кришна руками. — Я возможен лишь в тропических странах. Согласитесь, довольно-таки экстравагантно буду выглядеть в валенках и бобровом тулупе?

— Это так… — проржал Горбунок. — Как же нам тогда образумить русичей?

— Раздаривайте направо налево мои жизнеописания. Изданные на веленевой бумаге, с радужными иллюстрациями.

— Не поможет! — скривился я. — Чего только не издавали. И Ницше, и Кафку, и Маркса… Тщетно!

— Тогда возьмите с собой Ми-Ми, — предложил Кришна. — Макака несет в себе частицу моего несказанного света.

— Харе Кришна, Харе Харе, Харе Рама, Рама Харе, Кришна Кришна, Харе Харе, — взорвалась кричалкой обезьяна.

Ваня выдул клуб паровозного дыма:

— Ми-Ми нас не спасет. Тут нужен энергетический посыл помощнее.

— Тогда вот что… Вот моя волшебная дудка.

Кришна достал из кармана оранжевой накидки инструмент, исполненный в виде кобры, изготовившейся к броску.

— Это зачем? — насторожилась зебра.

— Музыкальной грамотностью мы не отличаемся, — вздохнул я. — Горбунок, конечно, знает «Собачий вальс». Мы же с Ваней из семи нот на слух отличаем лишь две-три.

— Дудочка играет сама, — толерантно ухмыльнулся Кришна. — Мелодии ее дарят ощущение близости райских планет.

— Думаете, выстрелит? — сощурился Ваня.

Вместо ответа Кришна вставил дудочку в божественные уста, заиграл.

Вы когда-нибудь употребляли героин, марихуану, ЛСД? Я тоже!.. При всем том действие конгениально. Мы начисто забыли о бренных телах, этом мешке с мясом и костями. В наркотическом упоении ощутили бессмертную душу.

Ми-Ми, отбросив кожуру вылощенного банана, принялась отжигать какой-то бомбейский танец. Выкрикивая: «Харе Кришна, Харе Харе, Харе Рама, Рама Харе, Кришна Кришна, Харе Харе».

Горбунок смежил очи, закачался всем своим упругим полосатым телом, впадая в транс.

Папиросина оторвалась от Ваниной губы, грянула на тропический суглинок. По небритой физиономии джинна заструились ручьистые слезы.

Я же от восторга стал биться головой о кряжистый баобаб.

Мелодия оборвалась.

В смущенной оторопи мы замерли.

Кришна вложил дудочку в мою (еще подрагивающую от неземного блаженства) ладонь.

— Держите… Только опасайтесь, чтобы дудочка не попала в злые руки.

— Харе Кришна, Харе Харе, Харе Рама, Рама Харе, Кришна Кришна, Харе Харе, —зашлась в упоение Ми-Ми.

— Успокойся, миляга! — одернул бесноватую Просветленный.

Ваня изготовился к кирзачному виражу, пронзающему континуум пространства и времени.

Горбунок на прощанье хватанул зубами сочный бомбейский ковыль.

Я же спрятал дудочку во внутренний карман джинсовой куртки, ближе к сердцу.

 

103.

Прибыли в Москву, выведали много нового. Все бескрайние пространства, от Калининграда до Владивостока, захлопнулись. Толпы русаков бродили по Златоглавой, вглядывались друг в друга: не подлый ли инородец?

Позвонили президенту Абрамкину. Тот заверил, мол, всё идет нормалек. Гуру Кобылкин в Кремлевском дворце Съездов каждый день читает по две лекции, будит нацсознание.

Об отлове Мафусаилова и Байбакова как-то все подзабыли. А ребята, подрывник с беллетристом, дивно устроились в нашей перовской квартире. Потягивали «Жигулевское» с матёрыми красными раками, шмалили «Беломор». Благо, добро это им джинн накрутил.

— Со щитом? На щите? — расспрашивал нас Ерофей.

— Дудочка Кришны! — показал я сладкой парочке изделие индийских мастеров.

— И чего? — сделал крупный глоток пивка Байбаков.

— А вот сейчас и опробуем… — вложил я презент благословенного Кришны в свои уста.

Мелодия пронзила всех.

Ваня обхватил кудлатую голову руками. Горбунок ритмично замотал крутобедрым тазом. Легендарный подрывник и не менее легендарный писатель залились слезами.

Потом Ерофей оттер щербатое лицо грязным платком:

— Да, эта штука посильнее «Фауста» Гёте!

— Не так я живу… Не так… — всхлипнул Байбаков.

— Нет счастья на земле, но нет его и выше, — подытожил Ваня.

Я ошеломленно глядел на друзей. Резюмировал:

— Из меня ушла вся злоба, агрессия, зависть.

— Я хочу сочинять любовные оды, — захлопал глазами Ерофей. — А на помойный «Гусь-Хрустальный» — тьфу, тьфу и тьфу.

— Не буду больше ничего взрывать, — изумился своим же словам Байбаков. — Лично готов отливать для финансовых тузов унитазы из легированной стали.

— А я стану править кармические столбы направо и налево, — заржал Горбунок. — Безвозмездно!

— Пойду в цирк на Цветном бульваре фокусником или клоуном, — смачно харкнул джинн в форточку.

— Стоп-стоп… — сунул я руки в боки. — А нацвопрос? Он рассосался?

— Зулус, еврей, якут — какая разница? — выкрикнул Байбаков.

— Лично я всегда настороженно относился к африканским племенам людоедов, — сощурился Ерофей. — Теперь же я готов кинуться в их братские объятия.

— Надобно произвести музыкальный рейд по улицам Москвы, — перещелкнула копытцами зебра.

— Эффект «домино»! — хмыкнул Иван. — Просветленные люди понесут свой свет в массы.

 

104.

Фон агрессии в Москве заметно сгладился. Раньше же в воздухе будто гудела басовая невидимая струна: распни, измордуй, убей…

Я вояжировал по столице неделю кряду. Уставал дуть, передавал дудку джинну. Горбунок крайне сожалел, что не может внести свою лепту. Умолял прикрепить дудочку к его морде скотчем.

Позвонил президент РФ. Голос его подергивался от ликованья.

— Друзья мои, приглашаю вас в Колонный зал, на съезд Победителей.

— Любопытно, — заржала зебра, — куда виктория в этот раз свихнет их хилые головы?

— Но пораженье от победы ты сам не должен отличать, — жестко произнес я в трубку.

От обиды Абрамкин даже взвизгнул:

— Да герои-то — вы! Гуру Егор Кобылкин день и ночь молится за вас. На коленях! Называет вас ангелами-хранителями отчизны.

Забуревшими от никотина пальцами Ваня закурил «Беломор»:

— На съезд не пойдем. Пустое! Просьба одна: издайте высочайший Указ. Пусть русаки опять расселятся во все медвежьи углы нашей чудной империи.

Президент вместо ответа шваркнул трубку.

— Что-то дудочка Кришны его не до конца просветлила… — проворчал Горбунок.

— Конечно! — взметнул я собольи брови. — Я же не играл ему тет-а-тет. А принцип «домино» — дохловатый принцип.

— Нет, ребята, всё не так… Всё не так, как надо! — пропел фрагмент шлягера Высоцкого джинн.

И как в воду глядел.

Мало-помалу москвичи оделись в оранжевые хитоны. Только и слышно изо всех углов: «Харе Кришна, Харе Харе, Харе Рама, Рама Харе, Кришна Кришна, Харе Харе».

— Это оранжевая революция! — завопил Горбунок.

Пригляделись…

У всех в руках эбонитовые четки кришнаитских молений, радужные талмудики с жизнеописанием Благословенного. Все босые. С третьим оком нарисованным меж двух вежд.

Ваня пустил в мундштук папиросины янтарную от никотина слюну:

— Юрик, вояжи с дудочкой решительно прекращаем…

— Босые русаки перемерзнут на хрен! — полосатые бока Горбунка так и ходили.

Дудочные походы пресекли в корне.

Ситуация от этого лучше не стала. Напротив! Повсюду сооружались мозаичные кришнаитские храмы. Из подворотен только и слышалось: «Харе Кришна, Харе Харе, Харе Рама, Рама Харе, Кришна Кришна, Харе Харе».

— Экую поганку завернул Благословенный! — выпучил я глаза. — Чего они не уймутся?

Ваня взял с полки книгу.

— Николай Некрасов. «Кому на Руси жить хорошо». Слушайте! «Мужик, что бык, втемяшится в башку какая блажь, колом ее оттуда не выбьешь, упираются, всяк на своем стоит».

Позвонил Егор Кобылкин. Заговорил елейно:

— Братья по крови! Я к вам обращаюсь с коленопреклоненной просьбой.

— Ну?.. — прошептали мы трио.

— Отдайте дудочку Кришны. На съезде Победителей мне без неё кирдык.

 

105.

Дудочку мы отдали. Не сразу, конечно. Для порядка поманерничали, поменжевались. Тем более Кришна предупреждал — не передавать инструмент в дурные руки.

— Разве только на съезд Победителей, — раздул усы Горбунок.

Заседания решили глядеть по ящику. В тепле, с пивком и овсом, подальше от просветленных, коим мало ли что взбредет в голову.

Победители бурными овациями встретили Кобылкина и Абрамкина. Президент РФ демонстративно держался в тени Верховного гуру.

Кобылкин достал из кармана оранжевого пиджака «с искрой» дудочку. Выдержал многозначительную паузу. Интимно прошептал в микрофон:

— Россияне! Знаете, что это?

— Знаем! — взвыла тысячеголовая гидра.

— Инструмент благословенного Кришны. И вместо поднадоевшего гимна РФ я на ней и сыграю. А потом уже приступим к конструктивным дебатам.

— Валяй, Егорка! — забурлила толпа.

Кобылкин вложил изделие индийских мастеров (или самого Кришны!) в свои пухлые губы. Раздалась божественная мелодия. О, это была такая мелодия! Бетховен и Шнитке отдыхают…

— Хорошо исполняет, подлец! — джинн сплюнул под ноги.

— Так это же дудочка наяривает на автопилоте? — возразила зебра.

Не успела заочная пикировка Победителей и Горбунка перейти в конструктивное русло, как на голубом экране стало твориться чёрт знает что.

Публика вскочила и опрометью кинулась к выходу. Даже Абрамкин попытался бежать, да Верховный гуру, не выпуская дудочку из сахарных уст, сграбастал его за полу оранжевого «с искрой» пиджака.

— Что за хрень? — схватился я за виски.

— Давайте ложиться спать! — гулко зевнул Горбунок. — Утро вечера мудренее.

— Ну уж нет… — Ваня метнулся к радиоприемнику, включил вражью станцию. — Пока не проясним ситуацию, почивать не будем.

— Сотни тысяч москвичей после съезда Победителей ринулись к Гималаям, на встречу с Буддой, — вещал эротичный женский голос «Свободной Европы». — Почему-то они решили, что он до сих пор там.

— По сведениям из достоверных источников, — подхватил мужской бас «Радио Киргизстана», — в Будде русаки хотят узреть реинкарнацию просветленного Кришны.

— Я теперь сам не засну! — запричитала зебра. — Надо остановить тотальное бегство.

— Тут мой кирзач не потянет… — Ваня вытряхнул беломорину.

Зебра лягнула ящик. На экране появился мордастый диктор Первого канала.

— Передаем срочное сообщение, — индифферентным голосом проворковал он. — Президент РФ Юрий Абрамкин и Верховный гуру Егор Кобылкин с кратким рабочим визитом отбыли в Гималаи.

 

106.

На следующее утро выглянули в окно. Тотальное безлюдье, гулкая тишина.

— Похоже, — джинн почесал себе затылок, — массовая миграция русаков в Индию состоялась.

— Мы еще здесь? — перещелкнула копытцами зебра.

— Дай хоть перекусить на дорожку… — задумался я.

— Бананами там отъешься, — нахмурился Ваня, изготовившись к чудодейственному виражу.

Будду, реинкарнацию Кришны в 21-м веке, мы подловили под знакомым нам узловатым баобабом. Просветленный стоял в домотканом хитоне и озирал несметную толпу русаков. В первом ряду паломников — президент РФ и Верховный гуру.

— Чудо! Жаждем чудо! — кипели орды.

— Да что же это творится, а? — губы Будды подпрыгивали в танце святого Витте.

Президент РФ вместо ответа вложил дудочку Кришны в уста. Заиграл. Толпа принялась медитативно раскачиваться. Народ сплошь чумазый, с кровоточащими босыми ступнями. Блуждающий, шалый взгляд.

Будда вдруг напрягся коброй перед прыжком. Подскочил к Абрамкину. Выхватил медоносную дудочку. Сокрушил её о колено.

— Вот вам чудо! — не своим голосом заорал Просветленный.

— Ты чего?! — ощерились массы.

Будда показал человечьему стаду непристойную фигуру из пальцев. Прохрипел:

— Живите реальной жизнью. Другой нет! Что будет на небесах — не ваше дело.

Кобылкин асинхронно заиграл желваками:

— Оскорбительные вещи говорите, товарищ Будда.

— Вам хочется верить в сказку? — усмехнулся Просветленный. — Так она только в ваших мозгах. Реальность жестче и злее.

— Чудо давай! — озверел народ.

— Извольте… — Будда достал из кармана оранжевого хитона дудочку, выполненную в виде зайца-русака. Замузицировал.

О, лучше б он это не делал!

Скрежещущий, кромсающий звук впился, пронзил, выпотрошил.

Русаки завели глаза, панически обратились в бегство. Только засверкали босые кровавые пятки.

Бросились бежать и мы с Горбунком, да джинн накрепко схватил зебру за гриву, меня за локоть.

Будда сунул дудочку в карман. На нас зыркнул:

— А старые знакомые… Чего не удрапали?

— Сдержались, — Ваня почесал под мышкой.

— Надеюсь, вы-то от меня не ждете чудо?

— Нам бы понять, что творится с родиной, — громко сглотнул я.

— Рассказывайте… — разрешил Просветленный.

И мы ему поведали о гибельных горках, на коих нещадно мотает матушку Русь.

 

107.

Будда повелел нам вернуться в Россию. Нести лишь одну истину: предощущение чуда порождает несусветную глупость.

— А я все-таки в сказку верю… — проворчал Горбунок.

— Блаженный! — огорчился Будда.

Воротились. Жизнь, на первый взгляд, входила в свою колею. Никто больше с босыми окровавленными ступнями не шландает, не щеголяет оранжевым хитоном. Не слыхать и наркотических песнопений: «Харе Кришна, Харе Харе…»

— Лично я никого не буду убеждать в отсутствии сказки, — зебра запряла ушами. — Мне не с руки. Я — существо паранормальное. Сказка — моя стихия, мой духовный бульон, моя матрица.

— А я — джинн, хрен знает в каком поколении! — во все легкие затянулся Иван.

— Чудо — есть! — лапидарно резюмировал я.

— Я с вами солидарна… — услышали мы позади мелодичный детский голосок.

Обернулись. В майке с надписью «Kiss me», в застиранных голубых джинсах, в белых кроссовках с красными шнурками, сидит на табурете наша старая знакомая, дьяволица Руся.

— Опять непрошеная подсказчица… — Ваня пустил к засиженным мухами цацкам люстры клуб паровозного дыма.

— Ёлы-палы! — матюгнулся по-зебриному Горбунок.

Я же внезапно вспомнил свой упоительный секс с дьяволицей в кафе «Матадор». В промежности разлилось томительное блаженство.

Руся забросила ножку на ножку. Сморщила конопатый носик. Болотные ее глаза лучились ребячьим простодушием.

— Хочу дать совет. Россия держится только на сказке. Уберете этот фундамент — рухнет весь дом.

Джинн высморкнулся в помойный платок:

— Барышня, а что вас заставляет вмешиваться в наши дела?

— Полюбила вас… Прикипела душой… — насупилась Руся. — Вы вроде передвижной цирковой труппы. Цирк шапито. Весело с вами, забавно. В аду же скучища! Скрежет зубов грешников сидит в печенках.

Руся подошла ко мне. Обняла нежными лапками мою буйную голову.

— К тому же, Юрочка, мне с тобой было так хорошо. Женщины этого не забывают.

Ширинка моя предательски затрещала. Я ужаснулся. Неужели на старости лет я стал предпочитать хомо сапиенкам именно дьяволиц?

Ваня мускулисто затушил бычок в кадке с фикусом:

— Сантименты оставьте! Говорите, что нам делать конкретно.

— Вы, многоуважаемый джинн, отправляйтесь в Сеуту, к ненаглядной Бругильде. Горбунку пора в Африку, рожать зебрят мал-мала. Ну а я, после ударного траха с Юриком, тоже исчезну.

— Никакой Африки… Россия в огне! — выкрикнул Горбунок.

— Бругильду можно и сюда вызвать, — нахмурился Ваня.

— Юрочка, твоя реакция на мое деловое предложение? — очи Руси, с болотным оттенком, так и вонзились в меня.

 

108.

— Пусть на родине все устаканится, — бурно сглотнул я. — А уж потом займемся секс-отправлениями.

Не проронив ни словечка, посуровев ликом, дьяволица визуально истончилась, всосалась в форточку.

Мы вышли на улицу.

— Может, разбрестись восвояси? — заржал Горбунок. — Все наши шнырянья по Сыру Времени ни к чему не приводят.

Ваня выдул дым чрез мохнатые ноздри:

— Лучше не рыпаться…

Еврейской мелодией «7-40» зашелся мобила. На воздушном проводе Юлия Мафусаилова.

— Юрик, беда! — закричала в трубку.

— У папы «белочка»?

— Если бы… Юрий Абрамкин организовал новую партию «Чиновничий фронт».

— А нам какое дело? — поежился Горбунок.

— Председателем назначил Тимура Байбакова. Сопредседателем — моего батяню. Гремучая смесь! Певец самоуничтожения и подрывник практик.

— От нас-то чего?

— Состыкуйтесь с президентом РФ. Объясните ему, что негоже этих господ водружать на острие вертикали.

Я тут же нащелкал на клавишах мобилы Абрамкина.

— Только «Чиновничий фронт» вытащит Русь за уши из болота, — отреагировал тот.

— Вы бредите!

— Гляньте на могучий Китай. Почему через пятилетку юань заменит на мировом рынке доллар? «Чиновничий фронт» там уж давно торжествует. Все столоначальники разъезжают на «Лексусах». Народ жрет в три глотки, носит разноцветные кимоно.

— Не путайте русский менталитет с китайским! — вспылил джинн.

— Именно поэтому я и привлек двух духовных лидеров, Байбакова с Мафусаиловым. Они как Инь и Ян. Один разрушает все вокруг. Другой уничтожает себя.

— Ничего глупее не слыхивал… — передернул полосатой спиной Горбунок.

Президент сардонически расхохотался:

— Госбанки, например, призывают на службу знатных фальшивомонетчиков? У нас тоже самое. Стальная логика!

 

109.

Великая властная вертикаль, с опорой на чиновничество, месяца через три произвела тотальный апгрейд. Столоначальники разъезжали на «Лексусах». Гнездились в шикарных особняках на Рублевке и Бейкер-стрит. Вкушали черную икру да жирных миног. Попивали шампанским «Мадам Клико».

Главное не это…

Вспомнили вдруг о народе!

Регулярно стали выплачиваться пенсии и зарплаты, даже с корреляцией галопирующей инфляции. Распахнули резные ворота детские оздоровительные лагеря. Полиция напрочь забыла об отстреле праздношатающихся граждан.

Чиновничество с каждым днем расширяло свой слой. Когда детишек в школе озадачивали сочинением «Кем я хочу стать?», они безоговорочно писали: «Бюрократом».

На лицах народа разлилась ухмылка блаженства. Ни ссор, ни мордобоя. Отвязная «желтая» пресса прикусила язык.

— Бляха-муха! — одурело заржал Горбунок. — Как же мы лажанулись с «Чиновничьим фронтом».

Джинн интеллигентно выпустил дым в форточку:

— Триумф чиновника конгениален торжеству народа.

— Вековечная мечта осуществилась… — сладостно вздохнул я. — Скоро взметнется к облакам город Солнца.

Грянул телефон. На проводе Егор Кобылкин. Гуру всевозможных течений отечественной мысли.

— Братья и сестры! — возопил он. — Я принялся сочинять сагу о «Чиновничьем фронте». Желаю взять у вас интервью.

— Да мы для этого фронта и копытом не ударили … — обалдел Горбунок.

— Вот именно! Хочу вас вывести в ключе сатирическом. Мол, как муха о стекло, точнее, два пальца об асфальт, кажется я путаюсь, бились с блядским кирзачом, а ларчик открывался просто.

— Издеваетесь?! — прорычал джинн в трубку.

— Какие обидчивые… Тогда призываю вас встретиться с духовными лидерами фронта.

— Это можно… — отреагировал я. — Поглядим на их сытые морды.

— Завтра в десять нуль-нуль, — сухо произнес Кобылкин. — В Спасской башне. Зал прежний.

— Надеюсь, тронный? — взревел Горбунок.

— Какой же еще? — бросил подлец трубку.

— Ты, Ваня, — сощурился я, — надрай ваксой свои сапоги. Все-таки в Кремль идем, а не на узбекский рынок.

Джинн завалился в кирзачах на тахту:

— Предпочитаю просто хорошенько выспаться.

 

В 10.00 мы ступили в тронный зал. К нам величаво выплыли Ерофей Мафусаилов и Тимур Байбаков. В белоснежных костюмах и туфельках, в бабочках усыпанных золотой крошкой. Словом, воплощенное целомудрие, непорочность.

— Закончились ваши шастанья по Сыру Времени! — во всю глотку загоготал Ерофей.

— Катаклизмы для России в прошлом, — вельможно усмехнулся Тимурка.

Байбаков позвонил в валдайский колокольчик.

И тотчас, сломя голову, вбежали десятки лакеев. Натащили фруктов и овощей, жареных молочных поросят с кинзой в пасти, изысканных крымских вин. Зебре притаранили полмешка овса.

— Кто бы подумал, — с овсом за щеками заржал Горбунок, — именно в чиновничестве спасенье отчизны!

— Сами не ожидали… — намазывал в палец толщиной черную икру Байбаков. — Мистика!

— Инфернальность… — налил золотого как небо «Аи» Ерофей. — Я теперь позволяю себе только три рюмочки. О «белочке» уж и забыл.

— Жизнь русака — ничто, — принялся философствовать Байбаков. — Главное — это процветание государства. А, значит, чиновничества.

— Личная жизнь — ничто? — подавился я бутербродом с семгой. — А как же демократические институты?

— Бред сивой кобылы… — подмигнул Ерофей. — Демократия на Руси — мимо кассы! Нужны стальные скрепы, сдерживающие огромное здание. Скрепы ликующей бюрократии.

— Да! — шарахнул о стол кулаком легендарный подрывник. — И мой вам совет, друзья, вступайте в «Чиновничий фронт». Входите в рублевский жилкооператив. Возьмете безвозмездный кредит на «Лексус».

Ваня пустил к мозаичному потолку клуб терпкого дыма.

— Мне в Марокко нужно. К ведьме Бругильде. В мои, относительно еще молодые годы, глупо вести жизнь анахорета.

— А мне в африканские пампасы. Рожать полосатых зебрят, — подхватил Горбунок.

— Полезу на какую-нибудь Фудзияму с серебряным стеком, — осклабился ваш покорный слуга, т.е. я, Юра Козлов. — Пройдусь по местам боевой славы. Совращу малолетнюю гейшу. На короткой ноге сойдусь с императором Хурахто.

— Жаль… — заиграл Мафусаилов желваками.

— Повторного предложения вступления во фронт может и не последовать, — загрустил Байбаков.

Вернулись в Перово. Принялись собираться в дорогу. Я протер фланелевой тряпочкой серебряный стек для диагностики вулканической лавы. Джинн заштопал задницу пролетарских портков. Горбунок подсчитывал во дворе ворон.

— Во как все повернулось… — близоруко щурился джинн, с цыганской иглою в дрожащих руках.

В воздухе витали томление и нега, предчувствие крутых перемен.

Зебра любопытства ради шарахнула копытом в зомбоящик.

— Передаем срочное сообщение, — жизнерадостным голосом промурлыкала сексапильная дикторша. — Алмазодобытчик Павел Брюхатый брошен в Матросскую Тишину. За уклонение от налогов. Далее в нашей программе танец «Маленьких лебедей». Потом, кажется, стриптиз. Я уж не помню.

 

111.

Я тут же стал наяривать на мобиле номер президента.

— Пусть чуток посидит. О жизни подумает… — елейным голоском отреагировал Абрамкин.

— Чем же он вам не угодил?

— Не пожелал, скотина, вступать в «Чиновничий фронт». Да и баблом делиться. А денег у него, ой, как много! Алмазы нынче в цене.

— Это же элементарная месть? — пророкотала зебра.

— Ни боже мой! Вспомните изречение древних: «Одиночество — путь к мудрости».

— Ванюша, — положил я руку на плечо чародейского друга, — нам нужно тет-а-тет коммутироваться с Брюхатым.

— Может, оно и ничего? — джинн поддернул мотню. — Если тюрьмы строят, значит, это кому-нибудь нужно?

— Иезуитская логика! — нахохлился Горбунок. — Выручить Юриного однокашника — наш святой долг.

— Какие неугомонные… — пробормотал Ваня и крутанулся.

И мы очутились в тесном бетонном мешке. На сетчатой кровати, в полосатой робе, сидел Паша Брюхатый. Глодал ржаную горбушку. Запивал водой из мятой алюминиевой кружки.

— Паша, привет! — внезапно для самого себя радостно выкрикнул я.

— А… опять вы? — исподлобья зыркнул Брюхатый.

— Как вы докатились до жизни такой? — пробасила зебра.

Паша ударил кружкой о бетонный стол:

— Я вернусь к своим баранам! То бишь, к алмазным копям. Именно я открыл несколько месторождений в Якутии и Гондурасе. Исправно платил налоги. Меня же и упекли. Шьют расстрельное дело.

Ваня глянул на решетчатое окно, затянутое рваной паутиной:

— Неужели вам так трудно было вступить в «Чиновничий фронт»?

— А меня туда звали? — взвизгнул Паша. — Ко мне в офис на Чистых прудах ввалился новоявленный апологет фронта, Тимур Байбаков. Потребовал половину моих акций.

— Потребовал? Ик-к! — икнул Горбунок. — Байбаков же ненавидит богатство?

— Чужое — да! За свое — удушит.

— Человек, увы, животное алчное, — загрустил джинн.

— Через пару-тройку месяцев, — интимно прошептал Павел, — эти стервятники превратят нашу страну в пепелище.

— Народ же пока от радости вопиет, — возразил я.

Брюхатый мокнул горбушку в кружку с водой, жадно откусил.

— Скоро завопиет от тоски…

Я приобнял однокашника:

— Паша, скажи, как на духу. Не надо ля-ля… Ты уклонялся от уплаты налогов?

— Зуб даю, платил до копейки…

Джинн затушил бычок о каблук:

— Мы вас отсюда выдернем. Спрячем.

Паша вскочил. Одернул матрацно-полосатую робу.

— Закиньте меня в алмазные копии Гондураса! Волосатая рука чиновников там меня не найдет.

 

112.

Пашу зашвырнули в Гондурас, сами же затаились.

Вроде бы — нормалек! «Чиновничий фронт» жирел и расползался во все стороны. Роскошные дворцы столоначальников поднимались грибами после дождя. Народ прикупал плоские китайские мониторы и подержанные зарубежные авто. Энергично делал в хрущобах роскошные евроремонты.

— Пусть чиновник жиреет, — хлопал по-детски загнутыми ресницами африканец. — Лишь бы населению было пошамать чего.

— А ведь Пашу Брюхатого почти не ищут, — пыхнул «Беломором» джинн. — Даже странно… За него ведь объявлен фантастический выкуп.

— Общая апатия… — зевнул я.

И тут, после свиного гриппа, лишь слегка напугавшего, накатила очередная волна мирового кризиса. Цены на нефть, газ, золото и алмазы упали ниже плинтуса. Заводы и фабрики обморочно остановились. Потухли мартеновские печи. Шахтеры вылезли из забоя, смыли угольную пыль. Нефтеналивные танкеры с полпути повернули в родные пенаты. «Черное» золото никому нафиг не нужно.

— Грядет голод! — кликушески вскрикнула зебра.

— Ой, не спеши ты меня хоронить… — усмехнулся Иван. — «Чиновничий фронт» за период своего благоденствия столько нахапал, жирка накопил, будет, чем поделиться с плебсом.

Увы, джинн ошибся.

Столоначальники во время экономической катастрофы не только не утратили страсти к стяжанию, но и стали грабастать, подбирая оставшееся, причем с утроенной алчностью.

Деньги полноводной рекой устремились за рубеж. Подальше от страны берез и осин, под развесистые пальмы и авокадо.

Народ нищал на глазах.

От Владивостока до Калининграда прокатилась волна дерзких ограблений. Сначала обчищали банки, затем магазины, а на закуску потрошили рядовых граждан.

— Это писец! — пробормотал я.

— Звонок президенту? — сощурился джинн.

Неугомонные пальцы мои, в ритме престо, нащелкали по клавишам мобилы.

— Россия в огне! — взвыл Горбунок.

— Вы же бывший диссидент, — Ваня выпустил из ноздрей паровозный дым. — Сиделец в Матросской Тишине. Ваша религия — свобода. Неужели вы не догоняете, что происходит?

— Армагеддон. Суд Божий… Волноваться не надо. Запасов пропитания в Кремле на пяток лет хватит. Есть красная икра и новороссийские бычки в томате. Консервированные крымские баклажаны и кабачки.

— Только о своем брюхе думаете? — сокрушился я.

— Валяйте ко мне. Посидим славно. Здесь за столом ваши однокашники, Байбаков и Мафусаилов. Гуру Егор Кобылкин произносит заздравные тосты.

— Россия в огне! — упрямо повторил Горбунок.

— Какой там огонь? Шутите? Скоро и отопление в Кремле отключат. Хоть заводи буржуйку. Ан дров нет.

Остекленевшими веждами я поглядел на друзей:

— Это жопа!

Джинн затушил бычок в цветочной кадке:

— Летим к…

— Не надо никуда лететь! — услышали мы мелодичный, вкрадчивый голос…

 

113.

…И жизнеутверждающее позвякивание стальной косы.

В белоснежном брючном костюме у окна сидела матушка Смерть. Рассматривала свои кроваво наманекюренные коготки.

— Давненько вас не видели, — опустил я голову.

— Здравствуй, экс-женишок. Я уж по вам соскучилась.

— А мы по вам нет, — проворчал Горбунок.

— Я к вам прибыла перед большой жатвой. Прав Юрий Абрамкин. Грядет апокалипсис. Запасов бычков и черной икры в Кремле надолго не хватит.

Джинн растерянно почесал себе зад:

— Чем обязаны вашему визиту?

— Хотелось бы узнать о ваших планах.

— Амба! Гроб без музыки! — пролепетала зебра.

— Не выручает рихтовочка? Кирзачок слабоват?

— В точку… — растерянно сглотнул я.

Смертушка послюнила большой палец, опробовала жало косы:

— Подсказать кого?

— Типа, звонок другу? — Ваня сбил набок треух.

Я автоматически выхватил из кармана мобилу.

— Погоди, Юра. Я еще думаю.

— Только фигуру давайте — верняк! — зебра раздула ноздри.

— Записывайте! Макиавелли…

Морщины избороздили мой лоб:

— Советник правителя Флоренции? Из средних веков?

— Именно! Эпоха Возрождения.

Ваня трясущимися руками раскурил «Беломор»:

— Мы должны ему выправить карму?

— Сами решайте. Николло был мужик толковый. Ничего не скажу. Недаром в нем души Сталин не чаял.

Джинн повел с хрустом плечами:

— Значит, в путь?

Смерть поправила груди:

— Сдуйте пыль с энциклопедий. Нырните в интернет. Соберите на Николло досье.

— Это запросто… — порыл копытцами Горбунок. — Нырнем… Сдуем…

Смерть положила косу на плечо. Шагнула в бетонную стену. Без следа сгинула.

— Что мы знаем о Макиавелли? — потер я ладони.

— Не очень-то жаловал Николло людей, — сощурился джинн.

— Лысых обезьян? — уточнила зебра.

Ваня затушил бычок о каблук:

— Некогда нам сдувать пыль с фолиантов…

— Русский «авось» — отмычка универсальная, — подхватил я.

— Русаки мы или не русаки?! — взъерепенился Горбунок.

 

114.

Николло Макиавелли стоял на четвереньках, выслеживая кого-то в траве.

— Горячий привет от гостей будущего! — фыркнула зебра.

Николло вскочил. По лицу его пробежала легкая судорога:

— С какого бодуна говорит зебра?

— Ладно… Я помолчу, — обиделся Горбунок.

— Что ищите в траве? — по-еврейски, вопросом на вопрос, отреагировал Ваня.

— Кузнечиков… Прыжки насекомых символизируют скачки человечества.

— Мы прибыли к вам за советом, — нахмурился я.

— Не будем скрывать, — подмигнул Ваня, — откомандированы к вам самой матушкой Смертью.

Николло сел на сочный ковыль:

— Рассказывайте.

И мы поведали о том, сколько не крути, вместо города Солнца выходит Гулаг.

— Плохи дела… — Николло сделал стремительное движение, поймал саранчу. Взглянул кузнечику в безумные очи. — Рыба гниет с головы. Так?

— К шаману не ходи, — забыв свое обещание, пророкотал полосатый.

— Так вот… Я помогал правителю Флоренции управлять знатью и чернью. Случился, а это сплошь и рядом, дворцовый переворот. И вот я — отставник, кукую в провинции. Ловлю кузнечиков.

— Занятие увлекательное… — помрачнел я.

— Да пропади оно пропадом! — Макиавелли брезгливо отбросил саранчу. — Значит, совет?.. Запоминайте: человек, по своей природе, корыстен и мстителен.

— Уж больно цинично вы смотрите на лысых обезьян! — простонал Горбунок.

Николло хлопнул в ладоши:

— Именно лысые обезьяны! Устами полосатого младенца говорит истина… Эта стая бабуинов-лысаков верит не в разум, а исключительно в силу.

— Может, взглянуть его карму? — нервически зевнула зебра.

Макиавелли усмехнулся:

— Вы верите в индийские бредни? Могу посоветовать лишь одно. Смените правителя, главаря обезьян. Он, верно, догматик?

Ваня почесал башку:

— Даже не знаю… Президент у нас — взглядов широких.

— Его религия — свобода наживы, — мотнул хвостом Горбунок.

— Смените немедля! — Николло выпятил челюсть. — Новый босс наберет свежую команду. А новая метла, как говорят у нас в Италии, метет безукоризненно чисто.

 

115.

Вернулись на родину. Я нащелкал вертикаль. Та бурно зарыдала в трубку:

— Мы переоценили кремлевские запасы. Жратвы осталось всего на неделю…

— Говорили же, на несколько лет? — помертвел я.

— Байбаков учудил. Взорвал продовольственный склад.

— Какого лешего? — прохрипел Горбунок.

— Сказал, мол, если уж погибать, так с музыкой. То бишь, с фейерверком…

— А Мафусаилов с Кобылкиным?

— Первый ничего не жрет. Сосет «Агдам». Гуру обложился молитвенниками всех мастей. С нетерпением ждет публичной смерти. Ох, что говорить?.. Спасите!

В глубокой задумчивости нажал я на клавишу отбоя. Джинн весь утонул в клубах едкого дыма. Зебра подошла к замызганному окну, принялась тупо считать ворон.

— Без свежего правителя всем нам точно кирдык… — горячечно прошептал я.

— Может, Брюхатый? Павел Наполеонович? — прошептал Горбунок. — Бизнесмен. Патриот. Спортсмен. Человек рачительный во всех смыслах.

— Не думаю… — Ваня закусил губу. — Он только о своем брюхе печется.

— Юленька Мафусаилова? — предложила зебра.

Я поморщился:

— На военный корабль женщине — ни ногой. Быть беде! То же самое и с государством.

Ваня скосился на меня:

— Начнет устраивать шуры-муры? Поклонники? Фавориты? Ты прав. На Руси от Катек и Лизок один морок.

— Ваня! — раздул усы Горбунок. — Стань сам президентом РФ. Ты же им как-то был.

— Беру самоотвод…

— Почему?

— А вы позабыли, чем мое царствование кончилось? Вселенским конфузом. Нет, я натура увлекающаяся. Эмоциональная. Губительно склонная к тоталитаризму и публичным казням.

Я метко плюнул в форточку:

— Неужели тебя жизнь ничему не научила? Стань терпимым, великодушным, гуманным, наконец…

— Не в этой жизни… — тяжко вздохнул Иван. — Джинны, по своей природе, всегда выступают вторым номером. «Слушаюсь и повинуюсь!» — вот моя присказка. Мое альтер-эго. Если уж кому-то быть президентом, то уж тебе, Юрок.

— А что? Это мысль! — пророкотал Горбунок.

— Самоотвод… — в смущении потер я похолодевшие уши. — Я — хомо сапиенс, увы, без системного мышления. Мне бы только с серебряным стеком лазить по всяческим Фудзиямам. Трахать молоденьких сладострастных гейш.

— Кто же тогда? — взвыл полосатик.

Мы зорко, буквально, не мигая, глянули на африканца:

— Ты!

— Ошалели?

— Во-первых, ты лишен всех людских слабостей, — Ваня загнул волосатый палец.

— Во-вторых,— загнул я палец второй, — по своей природе не стяжатель.

— Я обожаю зебрих? — застонал Горбунок. — Хочу в жаркую Африку. Рожать мал-мала зебрят.

Джинн загнул сразу все пальцы в кулак:

— Выведешь Россию из тупика и рожай себе кого угодно. Хоть крокодильчиков.

— В зеленых пупырышках, — уточнил я. — Полосатых.

 

116.

Короче, Юрий Абрамкин выступил по ТВ. Заявил, мол, возраст, болезни, галопирующее старческое слабоумие вынуждают его подыскать приемника. И он найден! Зебр Горбунок.

Электорат никак не прореагировал. Голод шагал по Руси. Хоть кенгуру с носорогом сажай на трон. Не до плодотворных дискуссий.

Горбунок, дабы соответствовать венценосному статусу, облачился во фрак с красной бабочкой и диагоналевые штаны. На копыта натянул лаковые штиблеты.

Первым Указом он даровал волю всем политзаключенным.

Вторым пожаловал русакам свободу вероисповедания. Молись хоть Будде, хоть Бабе Яге и замшелому пеньку, хоть Христу… И этот Указ никак не изменил лик отчизны. «Останкино», от недостатка наличности, погрузилось во тьму. О высочайшей воле никто не услышал. Зомбоящик сдох.

Горбунок подготовил третий Указ, однако, не спешил его обнародовать. Все СМИ сковырнулись.

Выручили китайцы. Они созвали внеочередной съезд КПК. Политбюро потребовало активизировать производство. И пусть товары никто не берет. По барабану!

Труп мировой экономики стал воскресать. Посыпались заказы на нефть, газ, золото и алмазы. При появлении же на рынке живой наличности (а она все-таки появилась!), ожили заводы и фабрики, зажглись мартеновские печи, шахтеры нырнули в забой, рыболовецкие траулеры отправились за моря-океаны.

— Как вам мое царствование? — раздул мохнатые ноздри сын знойной Африки.

— Думаешь, заслуга твоя? — Ваня иронически выгнул левую бровь.

— А чья же?

— Полосатый, ты — глуп! — хмыкнул я.

Горбунок грянул об пол лаковой штиблетой:

— Не сметь оскорблять президента РФ. Сгною в Магадане! В пыль лагерную превращу!

— Ты гляди-ка?! — ощерился джинн. — Новый, бляха-муха, Гитлер родился…

Постепенно экономика возвращалась в докризисный уровень. Люди отъедались и отпивались. Прикупали одежду и мебеля. На физиономиях русаков стали блуждать улыбки слабой надежды.

Тогда Горбунок озвучил свой третий высочайший Указ. Благо, Останкино зафункционировало уже на всю катушку.

— Просветленной личностью, — рокотала зебра, — признается только хомо сапиенс с черными полосками по всему телу. Если у кого-то таковых не обнаружится, предлагаю их нанести несмываемой тушью.

— Горбунок, ты чего?! — Ваня схватил Горбунка за шкирку.

— Соблюдай субординацию! — взревела зебра.

— Как же власть портит скотов … — выглянул из-за плюшевой портьеры экс-президент, Юрий Абрамкин. — От демократии… сразу в оголтелый фашизм.

— Демократия — сказочка для идиотов. Жупел! — махнул хвостом с кисточкой действующий президент. — Порядок есть порядок.

Когда мы, после оглашения Указа, вышли на улицу, то диву дались. Рожи русаков раскрашены в черно-белую полоску. Кое-кто, для вящей убедительности, еще и ревностно ржал.

— Благословенный народ… — приосанился Горбунок. — С такими русаками я сверну горы.

 

117.

Через неделю к правлению Горбунок охладел. Бросился в блядство. Завел прямо в кремлевских покоях гарем из сотни крутобедрых зебрих. Выписал из Африки за валюту. Благо баксы и еврики можно не жалеть. Цена барреля нефти росла как на дрожжах.

Прошло несколько месяцев, зебрихи понесли приплод. Один зебренок краше и полосатей следующего.

— В Кембридже буду отпрысков учить, — раскинувшись на турецкой оттоманке, грезил Горбунок. — Не пожалею никаких бабок. Кстати, почему на ваших лицах не нарисованы полоски? Вы что же, отвергаете мою, Богом освященную, власть?

Джинн жадно затянулся беломориной:

— Жаль, не могу рихтовать карму. Она у тебя чернее дегтя.

— Не испытывайте на крепость силу моей привязанности.

Ваня схватился за голову.

Я же взял бутылек с несмываемой тушью, принялся наносить себе на щеки полосы. Злить Горбунка не резон.

Следующий высочайший Указ африканца поверг всех в шок.

— Милостиво повелеваю, — с экрана зомбоящика вещал горбатый, — всем русакам ходить на четвереньках. Это удобно! Споткнетесь на одной ноге, есть еще три в запасе.

И что вы думаете?

Кремлевские царедворцы сразу же перешли на хождение строго по Указу. Для рук пошили специальные чувяки, из кожи вологодского козла.

Правда, простой народ еще привычно перемещался на своих двоих.

Горбунок на эту вольницу глядел сквозь пальцы. Вернее, сквозь копыта.

— Не сразу Москва строилась, — ржал он. — Через пару годков все будут передвигаться по моему образу и подобию.

К Марсу, Венере и Плутону стремительно понеслись русские звездолеты. Сказочно расцвело село. В коровниках сыто мычали коровы. На свинофермах весело визжали розовые поросята. Колосилась обильная рожь. Как без нее, обильной?! Поезда по просторам России носились с ураганной скоростью. Чеченцы с ингушами стояли вдоль ж/д полотна с транспарантами-смайликами.

— Наступила эра благоденствия… — отрыгнул Горбунок. Дернул зубами алую ленту колокольчика. Заржал в кремлефон: — Зебриху Зюзи сюда. Самую любимую. Самую полосатую и крутобедрую.

Ваня затушил бычок о каблук:

— Такое благоденствие, хоть в петлю.

— Может, подгадить как-нибудь? — шепнул я кудеснику в ухо.

 

118.

Иван крутнулся…

Горбатый понурился.

— Я впал в сатанинскую спесь? — вопросил внезапно.

— Ощущаешь теперь себя пупом Вселенной? — я передернул плечами.

— А как же еще? Гляньте округ. Почти все полосатые ходят, на четвереньках.

Ваня оскалился:

— Чудак! Русаки любому властелину готовы лизать анус. Запредельная цена нефти — заслуга китайцев. Шапку Мономаха долой пред азиатами!

— Неужели вы не видите моей золотистой харизмы?

— Ничего! Пустота… Нигил!

Хрустальные слезы стекали по его полосатым щекам. Венценосный фейс его вдруг стал униженным и оскорбленным.

— А как же гарем зебрих? Только войду в их покои, поворачиваются ко мне тучной кормой, — вопросил, всхлипывая.

Джинн поморщился:

— Перестань этих дам кормить свежим овсом, они же тебя и затопчут. Прошмантовки… Сучки…

На четвереньках вошел лакей в атласных чулках. Полосатая его морда подхалимски светилась.

— Господин президент! К вам явились засвидетельствовать свое почтение Тимур Байбаков и Ерофей Мафусаилов.

В тронный зал на четвереньках вбежали мои однокашники.

— О солнце святой Руси, здравствуй! — взвыл Ерофей.

— Царь-батюшка наш полосатенький, почивай вовеки! — подхватил Байбаков.

— Сгною на Колыме… Посажу на кол! — Горбунок с внезапной ненавистью затопал копытцами в козловых чувяках.

Визитеры ретировались.

— Живьем в кипяток! — взвизгнул я, завидев замешкавшегося лакея.

Тот ударился головой о косяк, метнулся вон.

— Джонатан Свифт! — вдруг сам собой произнес мой язык.

— Что Джонатан Свифт? — сощурился Горбунок.

— Он в четвертой части «Гулливера» утверждал абсолютное превосходство лошади над человеком.

— Ну и чего? — Ваня почесал зад.

— Поговорим с ним… Попытаемся вникнуть. Он же пришел к выводам тем же, что и Горбунок. Если уж лечить их, то сразу двоих, дуплетом.

 

119.

Джонатана Свифта сидел на лужайке перед домом с красной черепицей.

— Здоровеньки булы! — по-хохлацки взвыл Горбунок.

Свифт потер руки:

— Говорящая лошадь? Точнее, зебра? Я это предчувствовал!

Заслышав голоса, из-за раскидистого дуба вывернул гнедой жеребец со звездой во лбу.

— Гнедой, какая радость! — продолжал ликовать Джонатан. — Ты вот молчишь, как баран. А зебра — пожалуйста!

Гнедой нахмурился. Это, видно, был еще тот спесивый гордец.

Коротко и смачно мы поведали классику зачем и откуда прибыли. Мол, ходят на четвереньках, лицо красят несмываемой тушью, некоторые лизоблюды даже истошно ржут.

Писатель задумался…

Джинн зашмалил «Беломор». Я кормил с ладони сахаром обиженного Гнедого. Зебра щипала худосочную английскую травку.

— Все может быть… — Свифт поправил букли напудренного парика. — После говорящих лошадей Гуигнгномии меня ошеломить чем-то трудно.

— Однако согласитесь, маэстро, Горбунок же не пуп Земли? — выдул океанский клуб дыма Иван.

— А вдруг пуп?!

— То-то и оно… — раздул грудь Горбунок.

— Что вы говорите? — взвизгнул я.

Свифт устало протер глаза:

— Одно скажу, зебра — не йеху. Нет ничего гаже человека, то бишь, йеху! Один запашок чего стоит?! Я буквально принуждаю себя садиться за обеденный стол с благоверной и чадами.

— Откуда такая гомофобия? — попятился я.

— Я к хомо сапиенсу  отношусь, как, скажем, к мокрице или пауку. Лошадь, прочь сомненья, — венец творенья.

— Бальзам на сердце! — заржал Горбунок.

Джонатан понурился:

— Только вот обучить Гнедого человечьему языку я не могу. Как вы натаскали зебру? Чернокнижие? Магия?

Ваня затушил бычок о каблук:

— Могу и вашему Гнедому пожаловать дар вербальный.

 

120.

Ваня произвел кирзачный раскрут.

— Как я презираю человечий род! — встал на дыбы Гнедой.

— Батюшки-светы! — всплеснул Свифт руками. — Заговорил, милый…

— Похотливый, лживый, корыстный род, — продолжал бушевать Гнедой. — Кроме Свифта, конечно.

Джонатан обвел нас ликующим взором.

— Поздравляю! — заржал Горбунок. — Появился второй пуп Земли…

Джонатан заиграл желваками:

— Понюхайте, как Гнедой пахнет. Розарий!

Мы потянули ноздрями.

— Разит навозом, — чихнула зебра. — Если честно — говном.

— Молчи, полосатый ублюдок! — Гнедой вознес над затылком зебры гибельное копыто.

Горбунок отшатнулся. Заржал:

— Господа, я готов к возврату на родину.

— О, несчастные, безмозглые йеху! — заскрипел зубами Свифт. — Поверьте, наконец… Именно лошадь — венец творенья.

— А я — самый крупный бриллиант в этом венце, — заржал Гнедой.

— Ваня, крутись, — проворчала зебра.

— Без понуканий!

Приземлились в тронном зале Спасской башни. Вроде все, как всегда. То же небо, опять голубое… Только вот все лакеи сноровисто передвигаются на своих двоих. Игнорируя четвереньки. А черные полоски с морд решительно смыты.

Из-за плюшевой гардины вышмыгнул толстой мышью экс-президент, Юрий Абрамкин.

— Братья, беда!

Метнулся к книжному шкафу. Из-за толстых фолиантов с жизнеописанием зебр достал початую бутылку портвейна «Агдам». Принялся хлестать из горла.

— Как вы себя ведете в присутствии венценосной особы?! — грянул о паркет копытцем Горбунок.

— Непотребство… — сморщился джинн.

— Плевать на венценосность! — ответил порозовевший от портвейна Абрамкин. — В России — анархия, хаос… Энтропия зашкаливает.

— Причина? — побагровел я.

— В Китае произошла революция. Политбюро коммунистической партии решительно свергнуто. Публично поставлено на расстрел к Китайской стене.

— А нам что с того? — обескуражено фыркнул Горбунок.

— Напоминаю! Именно Поднебесная была потребителем наших природных ресурсов. После падения режима цена на нефть, газ, золота — ниже плинтуса. Бабки в России закончились. До копья! Катастрофа… Одна радость на Руси — веселие пити!

 

121.

Блистательный зебрин режим окончательно рухнул. Социальные выплаты пресеклись. Понятия пенсия, зарплата, премия — вызывали теперь лишь кривые ухмылки. Чтобы прокормиться бедняки грабили пока еще оставшихся нуворишей.

— Я должен выйти на улицы Московии и объясниться со своими подданными, — ерепенился Горбунок.

— Вас разорвут на куски, — поджал губы Абрамкин.

— Меня обожают! Обо мне сочиняют оратории, оды.

Экс-президент опять метнулся к книжному шкафу. Притащил тяжелую стопку газетных вырезок.

— Любуйтесь!

Стали разглядывать еще пахнущие типографской краской оттиски. На каждой странице самые отвязанные карикатуры на Горбунка. Глумление высшей марки.

На одном шарже президент был изображен вставшим на дыбы, в бриллиантовой короне. Да это бы ладно… Фаллос венценосной зебры восстал на аршин. Горбунок его держал копытами. Глумливая же надпись гласила: «Самодержец Руси».

Абрамкин в позе горниста опустошил «Агдам»:

— Я бы настойчиво советовал вам не казать из Кремля носа. Зреет бунт. Бессмысленный и беспощадный.

— А ФСБ? А мои «голубые береты»? Спецназ? Неужели они меня не поддержат? — передернул полосатой спиной Горбунок. — Ходили на четвереньках… Лизали зад мне …

— От любви до ненависти… — крякнул Абрамкин. — Фарс «Самодержец Руси» созрел именно в лубянковских недрах.

Горбунок затопал копытцами:

— Тогда я отрекаюсь от такой подлой власти! В жопу! В пользу тебя, Абрамкина.

Экс-президент в ужасе отшатнулся:

— Да нафиг нужна мне эта власть? Меня же первого поволокут на дыбу.

Джинн скрестил руки:

— Надо куда-то смотаться… Куда?

Тут мы услыхали какой-то роящийся шум. Глянули в окно. А там — человечьи орды. Возбужденные, злые. В руках плакаты.

Горбунок близоруко сощурился. Стал читать по слогам:

— «Смерть полосатым уродам!», «Все беды от зебр», «От скотской жизни — к человечьей», «Отломим Горбатому горб»…

— Йеху… — пробормотал джинн.

— Именно! — подхватил африканец. — Завистливые. Неблагодарные. Похотливые.

— О похотливости вам лучше молчать, — усмехнулся Абрамкин. — Кто из присутствующих здесь имел гарем в триста полосатых самок?

Народ в окне нас приметил.

Метко пущенный булыжник разнес вдребезги изумрудный витраж.

— Булыжник — оружие пролетариата… — пробормотала я.

 

122.

Мы решили затаиться в Кремле. Благо верная охрана еще осталась. Ребяткам не хотелось терять насиженных козырных мест.

А под окнами грянуло шоу. Чернь с сатанинским смехом и посвистом принялась сжигать чучела зебр. Как в масленицу соломенное пугало проклятущей зимы.

В наши покои ввалился Ерофей Мафусаилов.

— Не пью… Ни грамма…

— Да хоть залейся, — заиграл я желваками.

Ерофей хитрым лисом сощурился:

— У меня есть план… Зебру из Кремля можно вывести в облике ишака. Перекрасить. Всего-то делов!

— Они ненавидят всё мое племя, — панически хрюкнул уроженец Африки. — Ишак… Осел… Зебра… Какая разница?

— Тогда предлагаю заявить, мол, зебра сдохла. Полосатый труп вынести на всеобщее обозрение.

— Не согласен я! – завизжал действующий президент. — Они сжигают мои чучела. Спалят и меня.

Я изо всех сил сощурился:

— А что, если создать симулякр Горбунка? Пусть толпа распатронит его. А исходник мы надежно упрячем.

— Кирзачом навертеть? — облизнул джинн губы.

Мафусаилов меня приобнял:

— Юрбасик! Ты — гений!

Иван крутнулся.

Пред нами явился второй Горбунок. Точь-в-точь! Только чуть пожирнее, полоски пошире, на лбу, как у сфивтовского Гнедого, звездочка. Правда, почему-то шестиконечная.

Горбунок приблизился к своему кирзачному клону. Понюхал. Чихнул. Симулякр же профланировал к кремлевскому подоконнику, стал звучно жевать халявную герань.

— Весь в батьку! — во всю глотку захохотал Ерофей.

— Какой я батька?! — фыркнул Горбунок. — Я весь из плоти и крови. Не виртуальный я.

— Крови и плоти и в симулякре хватает…

Я дернул скулой:

— Довольно лясы точить. Лучше давайте помозгуем над симулякриной речью.

— Самое существенное, вход и выход со сцены, — длинно сплюнул Иван.

— Над речью прошу помозговать! — приятным дисконтом провозгласил Гробунок-2.0.

— Ёлы-палы… Да, он говорящий, — обалдел менестрель.

 

123.

Отважный симулякр, без всякой охраны, вышел к народу.

— Братья и сестры! — с интимной проникновенностью произнес он. — Я к вам с повинной головой. А повинную голову, к бабке не ходи, меч не сечет.

— Чего его слушать?! — выкрикнул красномордый мужик в лыжной шапочке с надписью «Спартак». — На дыбу его! В кипяток!

— Погоди, Тимофеич, — тормознула горлана баба в дырявом платке.

— Я заслужил самую зверскую смерть, — перебрал копытцами симулякр. — Но раскиньте мозгами. Я ли послужил причиной китайской революции?

— Может и ты! — сплюнул красномордый.

Горбунок-2.0 сардонически усмехнулся:

— Под ногами у вас благодатный чернозем. Суглинки! Выращивайте овощи и фрукты. Разводите тонкорунных коз и шустрых кроликов. Забудьте поганые словечки «доллар» и «евро».

Красномордый расстегнул мотню:

— Я сейчас его изнасилую!

— Дурак ты, Тимофеич, — возразила тетка с истерзанными очами. — Лучше меня изнасилуй в позе наездника. Уж третий год живу соломенной вдовой.

Дядя задумался:

— Ты вроде в моем вкусе.

— На «Баррикадную» надо эту полосатую лошадку отвести, — продолжала счастливица. — В зоопарк… Пусть веселит детишек. И служит нам наглядным примером о пагубности царской вертикали.

Народ накинул на шею симулякра шарф «Спартак — чемпион!», повел его к готической высотке на «Баррикадной».

На ресницах подлинного Горбунка повисли алмазные слезы:

— Братья и сестры! Я вновь без памяти влюбляюсь в народ. Народ труженик и победитель.

— Сбавь пафос, — охолонул африканца Ерофей. — Еще непонятно, как всё обернется.

Обернулось же так…

Русаки стали разводить кроликов, свиней и кур. Заколосились яровые и рожь. Деревья отяжелели наливными яблоками.

— Хочу на прогулку! — глянул в окно Горбунок.

Ваня кусал губу:

— О тебе еще помнят. Дыба с Красной площади не эвакуирована. Стоит у Лобного места.

Зебра понурилась.

— Ладно, поживу затворником, анахоретом…

Вдруг нарисовался на голубом экране Паша Брюхатый. Программа «В коридорах власти». Оказывается, он у Рублевского шоссе предусмотрительно закопал клад, бочонок якутских алмазов. Теперь выкопал. Организовал «Сельхозбанк». Стал раздавать щедрые кредиты деревенским труженикам, мускулистым поселянам и очаровательным поселянкам.

 

124.

Через какой-то квартал Русь сказочно преобразилась. На заборах вместо сорных воробьев восседали жирные индюки, да длинношеие гуси. Граждане выгуливали на поводках вальяжных кабанов. Почти с каждого балкона раздавалось жизнеутверждающее блеянье и хрюканье. На городских газонах, вместо никчемных роз и орхидей, колосились озимые и рожь. Вдоль Москвы-реки дивно цвела гречиха.

Деньги циркулировать перестали. Хочешь, скажем, прикупить «Анну Каренину», идешь в книжный магазин с повизгивающим поросенком, а возвращаешься, пританцовывая от счастья, с фолиантом под мышкой.

— Не было бы счастья, да несчастье помогло! — заржал Горбунок.

Джинн выпустил в полосатую морду клуб едкого дыма:

— Россия непредсказуема как цилиндр фокусника.

— Одно скажу, — зорко глядел я в узорчатое кремлевское окно, — скоро о свирепом царствовании Горбунка все позабудут. Можно смело отправляться на прогулку.

— Мне и здесь хорошо… — мотнула хвостом зебра. — Овса вдосталь. Властные функции вертикали, хвала небесам, упразднены.

На этих словах в наши покои вошел экс-президент, Юрий Абрамкин. Лик его искажала судорога нешуточных раздумий.

— Братья и сестры! — оголтело выкрикнул он.

Ваня нахмурился:

— Сбавьте пафос!

— Ладно… — ухмыльнулся Абрамкин. — Негоже нашей отчизне оставаться без вертикали. И без отца-президента, ее полновластной верхушки.

— Нафиг он нужен?! — полемически взорвался Горбунок. — Народ сыт и обут. За обе щеки уплетает свинину. Носит чуни из кожи амурского козла.

— Без мощного президента — народ сирота! — побагровел Абрамкин.

— Хотите вернуться? — подмигнул я.

— Не без этого! Буду всех награждать. Народец наш, как дебелую бабу, можно взять только лаской. Я решил учредить «Государственный клуб». Уже здание приличное приглядел, на Никитской.

Абрамкин сунул руку за пазуху, извлек лист веленевой бумаги.

— Заготовил и постановление Совета Министров о переходе полномочий к прежнему президенту, то бишь, ко мне.

Джинн затушил бычок о сбитый каблук:

— Надеюсь, на открытие «Госклуба» нас пригласите?

— Будете среди самых почетных варягов.

 

125.

На открытие мы явились всей бандочкой с опальным Горбунком, задрапированным дерюжной попоной под цирковую пони.

— Позвольте представить вам свежеиспеченного директора «Клуба», — президент указал на торговца алмазами, моего однокашника, Пашу Брюхатого.

— Вытащим Русь за чуб из болота! — блаженно расхохотался Брюхатый. — Я же не дурак, даю кредиты под проценты. Банк богатеет синхронно с русаками. Хотели, дураки, обойтись без денег. Так ведь с ними-то лучше.

Горбунок звучно зевнул.

Абрамкин вздыбил брови:

— Зачем вы привели злополучную зебру?

— Разуйте глазоньки! — оскалился джинн. — Горбунок закамуфлирован под пони из шапито. Белые полоски старательно закрашены черной гуашью.

— Мы что-то подзадержались в прихожей, — осклабился президент РФ. — Пожалуйте в зал.

Ступили в обшитые красным дубом апартаменты и… ахнули. С бокалами золотого «Аи» по залу вельможно шлялись психоделический гуру Кобылкин, певец алкоголя Ерофей Мафусаилов, подрывник золотых унитазов Тимур Байбаков, блистательный телеведущий Митрофан Урканд, духовник Абрамкина отец Филарет и Юленька Мафусаилова, отпрыск легендарного менестреля. И, что самое поразительное, дьяволица Руся.

Джинн раскурил «Беломор»:

— Господин президент, почему только старая гвардия? Где сам народ?

— Народ труженик и победитель? — топнула зебра копытцем.

— На первых порах решили обойтись без чужеродных лиц, — пояснил Брюхатый. — После всего испытанного народец еще не вполне очухался. Может себя повести неадекватно.

— Кого ж вы будете награждать? — тихо спросил я.

— Вот! — президент указал царским перстом на 19-летнюю дьяволицу Русю.

— Её?! — вытаращили мы все имеющиеся я нас зеницы и очи.

Заслышав свое имя, виляя аппетитной попкой в короткой юбчонке, Русенька прицокала к нам.

— Изумлены моим триумфом? А ведь именно я замутила сию канитель.

— На дыбу ее! На кол! — зло прошептал Горбунок.

— Шизофреник… — усмехнулась Руся.

— Я для неё спецорден выдумал, — облизнулся г-н президент. — Подвеску «За честь и достоинство». Всю усыпанную алмазами. Брюхатый малехо отсыпал из кармана.

— Алмазов как грязи… — приосанился Павел.

Руся вздернула носик:

— Как это здорово!

Президент хлопнул в ладоши:

— Брюхатый, чего споли жевать, приступайте к церемонии награждения.

 

126.

Затемно разошлись. Молодой снежок хрустел под ногами. Возле мрачного здания ЦДЛ джинн закурил. Пыхнул в сторону мозаичного бразильского посольства.

— Как оно всё повернется?

— Холодно мне. Попона не греет, — взвыл Горбунок. — Закрашенные гуашью полоски чешутся.

Я потрепал зебру по холке:

— Потерпи, браток…

На следующее утро глянули в окно. По улице вместо кур и индюков бежали страусы. Весом под сто кг!

— Откуда мои земляки? — взвыл Горбунок.

— Одна страусиная семья дает в год до пяти тонн мяса, — облизнул я губы. — Из кожи птицы можно тачать ботинки и боты, шить женские сумочки и плащи… Кожа на редкость влагостойка, эластична.

— Финансовая поддержка Паши Брюхатого? — ушами запрял Горбунок.

— Кого же еще? — сощурился я. — Меня только настораживает факт страусиной глупости. Мозг у них по объему в три раза меньше глаза. Глаза же огромные. Видят полевую мышь на расстоянии трех километров. А вот с памятью — швах. Как у дрянного компа. Своего хозяина после побудки не помнят.

— И что с того?

— Могут забить хозяина насмерть. Лягнуть ногой. Задолбать клювом.

Позвонил Ерофей Мафусаилов.

— Я тут басни стал сочинять. Типа, Ивана Крылова. Только вместо льва, царя зверей, у меня страус. Лихо?

Потом на поводе оказался наш обожаемый президент, Юрий Абрамкин.

— Братья и сестры! — велеречиво заговорил он.

— Где тут сестры? — взвыл Горбунок. — Ошалели?

— Это я так… Фигура речи… — смутился Абрамкин. — К делу… Хочу наградить вас. Ведь именно после царствования Горбунка пошла мода на африканских животных.

— Вы о страусах? — джинн утонул в слоистом дыме.

— Ха! Не только… Народ разводит пум и ягуаров, крокодилов и носорогов, страусов и слонов… Вся флора и фауна.

— А зебр разводят? — напрягся Горбунок.

— Лично я парочку видел у мавзолея. Паслись на газоне подле монумента Иосифу Сталину. Даже пописали.

— Крутобедрые? — сердечно простонал полосатый.

— Я не по этой части, — вертикаль отрубила линк.

 

127.

По весне африканских животных охватила вакханалия страсти. Спаривались на каждом углу. Повсюду в любовной схватке сходились крокодилы, носороги, бегемоты, пумы… Особенно неутомимыми в утехах оказались именно страусы. Овладевали друг дружкой в 1001-ой позе Камасутры.

Казалось бы, чего переживать? Плодитесь и размножайтесь! Однако обнаружилось странное обстоятельство. В популяции страусов самок на всех не хватило и обезумевшие от холостяцкой жизни самцы стали нападать на людей.

Нет, они вовсе не пытались заниматься с нашим братом разнузданным сексом. Наоборот! Самцов дико раздражал сам облик хомо сапиенсов. Мы им мерещились некоей карикатурой на страусов, только в тряпичной обмотке.

Короче, трехметровые дылды стали долбить людей по макушкам и лягать смертоносной ногой. Поначалу все к этому отнеслись наплевательски. Десяток-другой за день погибших для Москвы — норма. Однако когда счет изувеченных и отправившихся к праотцам перевалил за сотню-другую, мы насторожились.

И не только мы…

Позвонил Абрамкин.

— Отзываю ваше награждение, — завопил он в трубку.

— С какого бодуна? — окрысился Горбунок.

— Вы еще спрашиваете?

Джинн неспешно закурил «Беломор»:

— Не вы ли наградили дьяволицу Русю подвеской «За честь и достоинство» именно за сельхозподвиги?

— Указ отозван. Девку разыскивает ФСБ. Кстати, вы не знаете ее адрес?

— Преисподняя! — прохрипел Горбунок.

— Так чего я звоню? Вы заварили эту бодягу, вам и расхлебывать.

— Светоносный президент, — помрачнел джинн, — пошлите на улицы Ворошиловских стрелков. Пусть перестреляют гадин.

— Пробовали. Птиц слишком много.

— Привлеките Пашу Брюхатого. С его-то ресурсами.

— Арестован.

— Кто?

— Брюхатый… «Госклуб» для него служил  ширмой для увода за рубеж бабок.

— На дыбу его! На кол! — взорвался Горбунок.

— Его пытают. Выбивают явки и пароли, номера банковских счетов. Пока держится молодцом. Не колется. Просто Павка Корчагин!

— Так куда ж нам лететь? — разнузданно Ваня харкнул в форточку.

— Вы меня спрашиваете? — Абрамкин шваркнул трубку.

На улице раздался истовый крик.

Страус мчался за лысым толстяком. Догнал. Саданул по макушке. Беглец без задних ног рухнул.

 

128.

— Ваня, выдай нам ружья с оптическим прицелом, — судорожно сглотнул я. — Сами будем мочить страусов. Типа, чеченских снайперш.

— Глупо! Птицы плодятся с ураганной скоростью.

В дверь позвонили.

На пороге — Тимур Байбаков. Счастливый как ангел. Потирает ладони. Рот до ушей. Даже выше.

— Ну, и потеха-то пошла на Святой Руси! Я просто скинул лет двадцать.

— Ты о чем? — помертвел я.

— Чего страусы жрать любят? — подмигнул Тима.

— Овес? — напрягся Горбунок.

— Ячмень… — возликовал Байбаков. — Приправленный медом. Я в сотне мест столицы расставил кормушки.

Ваня закашлялся дымом:

— И чего?

— Мне же один страус у Красных ворот чуть не проломил череп. До сих пор кровавая шишка. Глядите!

Показал затылок.

— Ничего не понимаю… — я отшатнулся.

— Вместе с ячменем замешиваю капсулы с пластитом. Замедленного действия… Врубите телик.

Зебра лягнула ящик копытом.

— Передаем срочное сообщение, — с мрачным лицом изрек брыластый харизматичный диктор. — Во всей столице происходят необъяснимые эксцессы. Взрываются страусы.

— Ага! — козлом подпрыгнул Тимур.

— По последним подсчетам произошло более ста взрывов. Вместе со страусами от взрывной волны и осколков гибнут люди. Не считая аллигаторов, носорогов, пум, бегемотов… Только слонов взрыв не берет. Слоновья, к шаману не ходи, кожа!

Я сграбастал однокашника за грудки:

— Ты что, гад, натворил?!

— Пусти козла в огород… — подхватила зебра.

Ваня затушил бычок о каблук:

— Давайте, я его превращу в склизкую бородавчатую жабу.

— Лес рубят — щепки летят! — вывернулся из моей мертвой хватки Тимур. — Иначе как одолеть крылатое воинство?

Джинн обрушился на диван. Заиграл желваками:

— Давайте, господин Байбаков, подпишем устный контракт.

— Вы о чем?

— Кормушек с пластитом вы больше не ставите. А мы сейчас отправимся к випу. С его помощью остановим параноидальный шквал.

— Куда отправитесь-то?

— Дарвин! — сами собой произнесли мои губы.

— Попытка — не пытка, — осклабился Байбаков. — Я у вас тут посижу. Погляжу по ящику, как взрываются птички. Пиво в холодильнике есть?

— «Жигулевское»… — пророкотал Горбунок.

 

129.

Дарвин сидел в обнимку с макакой. Одной рукой кормил питомца изюмом. Другой выщипывал из ее башки блох.

— Шеф, все пропало! — взвыл Горбунок.

Чарльз вздрогнул:

— А… Вояжеры по времени?

В общих чертах мы поведали обо всем происшедшем.

— Зря вы ко мне… — вздохнул Чарльз. — Кушай Ми-Ми.

Горбунок молча крутнулся, вывернул инфернальные очи.

Отрапортовал:

— Кармический столб весь из чистого золота. Держится моя предыдущая правка.

Ми-Ми выпрыгнула из объятий натуралиста. Кубарем по лаборатории.

— Ви! Ви!!! — визжала блаженно.

Дарвин влюблено глядел на макаку:

— Друзья мои, сегодня я пришел к важному выводу.

Ваня поддернул мотню:

— Вот как?

— Не мы, хомо сапиенсы, венец творенья. А они! — Дарвин указал на скачущую дуру.

Природовед вскочил. Заметался по лаборатории, сбил со стола чучело сурка.

— Прежняя моя теория — махровая глупость. Какой там сурок?! Именно труд превратил обезьяну в человека. Точнее, в лысую обезьяну. В это исчадие ада! Лысая обезьяна убивает себе подобных. Любая хомосапиенская война — акт вопиющего живодерства.

Макака схватила с лабораторного стола махровое полотенце. Закуталась будто в темно-вишневую шаль.

— Взгляните на Ми-Ми, — продолжал ученый. — Сама гармония! Китайцы называют это — Дао. Равновесие, целесообразность, отсутствие зла.

Зебра мотнула хвостом:

— Так значит, от обезьяны к человеку произошел не прогресс, а регресс?

— Ну, конечно! — свел брови Дарвин. — Вся наша хваленая цивилизация не стоит и ломаного гроша. Хомо сапиенс придумывает все более быстрые средства транспорта, однако ему некуда ехать. Изобретает более совершенные средства связи, увы, ему нечего сказать.

Джинн чиркнул спичкой:

— Кромешный взгляд на историю…

— А у нас на Руси, — подхватил я, — страусы, меж тем, перекоцают, почем зря, всех людей.

Чарльз усмехнулся:

— Попробуйте подружиться с обезумевшими самцами. Я о страусах… В крайнем случае, смиритесь с неизбежным.

— Призываете к массовому харакири?! — зарыдала зебра.

— Насколько я понял из вашего рассказа, птицы нападают лишь на лысых обезьян? Вам, непарнокопытный, ничто не грозит.

— Да я чувствую себя почти человеком!

— Регресс… — вздохнул Дарвин. — Скоро у вас отвалится хвост, вылезет шерсть. Встанете на задние лапы. В зубы воткнете трубку. Короче, обернетесь заурядной плешивой обезьяной.

— Ви! Ви!!! — ликующе подскочил  к нам попрыгунья.

Ваня расправил плечи, хрустнул пальцами, внутренне изготовился пронзить временной континуум.

 

130.

Вернулись в Россию. Тимур Байбаков перед ящиком допивал «Жигулевское».

— А у нас всё нормально! — огорошил с порога.

— То есть? — уточнила зебра.

— Ситуация устаканилась и без ваших подвигов.

Джинн мучительно сжал виски:

— Потрудитесь объясниться…

— Я спас родину! Я!.. Именно после моих взрывов животными овладел ужас. Грянула великая миграция. В Златоглавой теперь ни аллигаторов, ни бегемотов, ни, тем более, зачинщиков беспорядков, страусов.

Позвонил президент РФ. Рассыпался в благодарности.

— Я вас всех по совокупности заслуг награждаю орденом «Защитника Отечества», 3-й степени.

Ваня пыхнул терпким дымком:

— Благодарите Байбакова.

— Пусть и он подвернет.

— Заскочим при случае… — прошептала зебра.

Тимурка до дна осушил пузырек:

— Спасибо за пиво. Хотя дрянь жуткая. Гонит в сон и мочу.

Накинув на плечи пятнистый рюкзачок, Байбаков отбыл.

— Что-то от наших вояжей толк нулевой, — Горбунок перебрал копытцами.

Ваня затушил бычок в кадке с фикусом:

— Нулевой? Именно мы ставим Россию на край пропасти.

— Попрошу отмести панические настроения, — заиграл я желваками. — Вызывай ведьму Бругильду. Оттрахайся всласть.

— Стар я уже для забав молодеческих…

— Не юродствуй! — пророкотал африканец.

— Я вот чего думаю… — серьезно произнес Иван. — Откуда все беды? От безбожия. Люди не верят ни в Творца, ни в черта, ни даже в самих себя. А это же состояние тупика, грогги. Экономика в ступоре. Мораль в нужнике. Политики в Кащенко.

— И к какой же вере намерен ты призывать? — набычился африканец. — Христианство? Магометанство? Буддизм? Даосизм?

В дверь раздался звонок.

На пороге в твидовом зеленом костюме стоял творец психоделического шлягера «Возлюби себя как Бога», Егор Кобылкин.

— Мне нужна ваша помощь! — оттолкнул меня с прохода стальным плечом.

— Ё-моё… — отпрянул я.

— Все наши беды от безверия, — бархатным баритоном произнес Кобылкин. — Народ не может без духовного костыля, т.е. пастыря.

Егор Исаевич в козловых полуботинках прошествовал в зал, плюхнулся в драное кресло.

— Я написал психоделическое пособие «Ты — Бог!»

— Какое, к лешему, отличие от прежней идеи? — похолодел я.

— Магистральное! Довольно баюкать себя ребячьими сказками. Человек — венец творения. Он сам — Бог!

Ваня закашлялся дымом:

— Дарвин утверждает, что мы всего лишь лысари обезьяны.

— В природе не прогресс, а регресс… — оскалился Горбунок.

— Оставим досужие споры. Я хочу испросить у вас инфернальной поддержки.

— Поведайте хотя бы суть книги, — попросил я.

 

131.

— Приходите на мое ТВ-шоу. Увидите сами.

Джинн подобрался:

— Шоу?

— Называется: «Спасение приходит внезапно».

— Суть? — всхрапнул Горбунок.

— У каждого человека случаются минуты отчаяния. Весь мир против него. Тогда-то и скажите себе: «Я — бог!» Спасение придет. Причем — внезапно.

— Если поезд летит под откос, какое уж тут спасение? — Горбунок перебрал копытцами.

Егор Исаевич полез во внутренний карман твидового пиджака. Достал серебряный диктофон.

— Это реальная история капитана дальнего плавания. Внимайте!

Нажал кнопку. Раздалось шипение. Потом мы услышали чуть картавящий бас:

— Все это случилось в Стамбуле. Проходили Босфор. Пролив, как всем известно, узкий. Дома нависают прям над водой. Один наш российский капитан протаранил носом корабля ресторан. Раздавил сотни людей. Турецкие власти бросили его в кандалах в тюрьму. Пожизненный срок. И тут со мной случается тоже самое. Судно перестает слушать штурвал. Прём прямо на отель «Be Happy». Что делать? До гробовой доски бряцать в турецком узилище ржавыми цепями? Вдруг озарение! Протянул руки к небу и воскликнул: «Я — бог!» В последнюю минуту посудина поймала руль, благополучно вывернула в фарватер пролива».

Раздалось шипение…

Гуру оскалился:

— Сильнее всего на нас действую не слова, а выражения глаз, интонация, мимика. Именно поэтому жанр — ТВ-шоу.

Джинн почесал зад:

— А не слишком ли много появится богов? Не возникнет ли конфликт интересов?

— Не догоняю…

— Допустим, один человек, в ранге бога, построил себе особняк на Рублевке. Второй — тоже бог, однако он — бомж, столуется на помойке. И вот он приходит к рублевскому и того удушает. Или, как Раскольников, топором по черепу — хрясь!

Кобылкин потер ладони:

— Мы будем призывать богов к толерантности. С помощью харизматичного телеведущего Митрофана Урканда. Президент РФ, кстати, обещал рассказать личную историю.

Горбунок подошел к подоконнику, задумчиво хватанул лист сочной герани.

Кобылкин, хрустнув коленями, встал:

— Без инфернальной поддержки стартовать страшновато. Русак, по природе своей, непредсказуем. Коленопреклоненно прошу — помогите!

 

132.

Съемки проходили в концертной студии «Останкино». По стенам изображения богов: Иисус Христос, Магомет, Будда, Кришна, Вишну, Лао-Цзы, громовержец Зевс в полный рост…

К нашей бравой команде подошел Митрофан Урканд. Приталенный велюровый костюм сидел на нем с аристократическим щегольством. С поклоном пожал мне и джинну руки. Потрепал зебру по холке. Губы его сардонически кривились:

— О вас ходят слухи как о спасителях нации…

— Слухами земля полнится… — дипломатично отреагировал я.

Администратор шоу, огромная бабища с лицом киллера, посадила нас в первом ряду.

Студия шумно заполнялась.

Вальяжно вошел Тимур Байбаков с пятнистым рюкзачком за спиной. С бутылкой «Агдама» в кармане, победоносно восшествовал Ерофей Мафусаилов. Скромненько, бочком, в коротеньком клетчатом платьице, явилась дочурка Ерофея, Юленька. С полупудовым золотым крестом на груди вплыл отец Филарет, полновластный духовник президента РФ. В полосатой робе арестанта явился разоблаченный в хищениях алмазодобытчик Паша Брюхатый. Завершил же почтенную кавалькаду Юрий Абрамкин, верхушка блистательной вертикали власти.

Потом бараньей толпой поперла разношерстная публика. Народ-богоносец, народ-телезритель, окрыленный слушатель.

Администратор озорно вскрикнула:

— Любимец всех россиян, Митрофан Урканд! Поприветствуем, господа…

Аплодисменты грянули с ураганной силой.

На просцениум выскочил трехметровый Урканд.

— Соотечественники! Наше шоу, уверяю вас, станет козырным. Оно придаст отчизне крен фартовый. Хочу представить вам отца-основателя зрелища «Спасение приходит внезапно», психоделического гуру, Кобылкина Егора Исаевича.

Важно выпятив брюхо в чесучовом костюме, нарисовался Кобылкин. Свет софитов отражался в его лаковых полуботинках из крокодиловой кожи.

— Друзья мои, кем я был до триумфа? Заурядным проводником поезда «Москва – Воркута». Вонючие простыни. Спитой чай. Сквозняки из уборной. А теперь кто?

— Бог! — зашумели публика.

— Верно…

Администраторша подняла табличку с неоновой надписью «Аплодисменты».

Неслыханная овация потрясла зал.

Митрофан повел плечами молотобойца:

— Теперь я приглашаю к микрофону нашего обожаемого президента, Юрия Абрамкина.

— А кем был я? — испуганно осведомился тот. — Обыкновенным диссидентом. Сидельцем «Матросской Тишины». Баландохлебом. Дрых у параши. Опасался крыс. Теперь же я блистательная вертикаль власти. Я — бог!

Арестант Паша Брюхатый, размазывая слезы раскаяния, поведал о личном озарении. Все свои натыренные деньги, упрятанные в Швейцарский банк, он перевел в фонд российских сирот. Сам же занялся выпиливанием лобзиком и вязкой оренбургских платков.

— Разве это не чудное преображение? — выпучил глаза Митрофан Урканд. — Кстати, Брюхатого вы можете поздравить! Именно сегодня он получил досрочное освобождение.

— Мало того, — выкрикнул президент РФ, — я его, подлую собаку, награжу еще и орденом. Усыпанным тертыми бриллиантами и редкоземельной стружкой.

Мы с джинном прослезились. Горбунок по-бабьи (с привизгом) заржал.

— А теперь нам свою дивную историю поведает Тимур Байбаков, — с левитановской величавостью произнес Урканд. — Поприветствуйте, пожалуйста, легендарного русского подрывника. Соль, так сказать, нации!

 

133.

Байбаков вышел на просцениум весьма сосредоточенным. Желваки на его тощем лице так и ходили. С вкрадчивой задумчивостью произнес:

— Господа, мой бог — разрушение. А почему? От тупого неверия. Теперь же я обожествил самого себя. И сегодня мой кумир — созидание, истребление энтропии, золотое сечение.

Урканд энергично потер ладони:

— Принялись выпиливать лобзиком? Вышивать крестиком?

— Не делайте из меня идиота… — набычился подрывник. — Я прошу мое родное правительство отправить меня на Кавказ. Готов безжалостно поднимать в воздух гранитные глыбы.

— Зачем? — очумела публика.

— Для прокладывания скоростных авто- и ж/д магистралей. Зачем же еще?

Чудовищный аплодисмент опрокинул зал.

Урканд с микрофоном метнулся к нам.

— А как ваша жизнь изменится после торжества эпохальной теории?

— Отбываю в знойную Африку, — заржал Горбунок. — Поближе к крутобедрым зебрихам. Нарожаем с супругой зебрят. Мал-мала-меньше…

Джинн приосанился:

— Я — в испанское Марокко. В Сеуту. Там меня ждет сексапильная ведьма, Бругильда.

— Отвояжирую в Гималаи, — горделиво выпятил я подбородок. — Вспомню наследственное ремесло. Я же вулканолог! Энтузиаст, блин! Буду лазить по горам с серебряным стеком. Тестировать пемзу. Потом отъеду в Японию. Во дворец императора Хурахито. Там меня ждет безотказная и любвеобильная гейша, Чио-Сан.

— Браво! — взревел Паша Брюхатый. — Это по-нашему! По-русски! Вулканы и бабы…

— Сваливай, Юрочка, сваливай… — ревниво надула губки Юленька Мафусаилова. — Убирайся в Японию. Оттрахай в хвост и в гриву косоглазую потаскушку.

— Многие лета! — со старославянской напевностью взвыл отец Филарет и осенил меня полупудовым крестом. Оный, гибельной свинчаткой, просвистел у моего виска.

Повисла звенящая пауза.

— Братья и сестры, — воспользовался передышкой отец Филарет. — Предлагаю каждому здесь присутствующему, приступить к строительству эксклюзивного храма.

— Обителей и так много! — взвыла зебра. — Сорок сороков. Плюнуть некуда.

— Святилище в честь самого себя. В столице засияют золотыми куполами храмы президента РФ Юрия Абрамкина, знатного подрывника Тимура Байбакова, легендарного выпивохи Мафусаилова…

Ерофей вынул из кармана китайского пуховика початую бутылку «Агдама». В позе пионера-горниста произвел гулкий глоток.

— Лень воздвигать… Опять же стройматериалы… Дорого!

— Эврика! — вскочил с пластикового креслица щуплый Паша Брюхатый. — Пусть джинн навертит нам святилища своим кирзачом.

Капли ледяного пота заструились по Ванному челу:

— У нас 146 миллионов русаков. Вы в курсе?

— Дорога в тысячу лье начинается с первого шага, — усмехнулся президент.

— Не верю я в эту затею, — насупился джинн. — Бог в разных обличьях, но он един. Я его видел. Утверждаю это как существо продвинуто инфернальное.

— Дайте я этого вероотступника взорву нафиг! — взвизгнул Тимур Байбаков. — Разнесу на молекулы…

 

134.

Кнутом и пряником, Ваню уломали. По правде говоря, кнута не было. Да и пряника тоже.

— Где строить-то будем? — джинн почесал под треухом башку.

— Я предлагаю на площади Восстания, — предложил Абрамкин.

— Нынешней Садово-Кудринской? — уточнил Горбунок.

— Прежнее название симптоматичней. Признать самого себя богом — революция духа.

— Гениально! — прогнусил Паша Брюхатый.

Добрались, кто на членовозе, кто на перекладных, до площади Восстания. Джинн с медитативной неспешностью раскурил «Беломор»:

— Кому первому?

— Как это кому? — возмутился Юрий Абрамкин. — Конечно же, по старшинству. То есть, мне!

Отец Филарет осенил действующего президента полупудовым крестом. Гулко пропел:

— Благословля-яю!

— Возмутительно… — прошипел гуру Кобылкин. — Я ведь творец теории.

— Соскучился по Матросской Тишине? — посуровел президент.

— Да нет же… — пошел на попятную Егор Исаевич. — Перед блистательной вершиной вертикали власти я тушуюсь.

— Так что же мы медлим? — прохрипел отец Филарет.

И джинн крутнулся.

Все так и ахнули…

Прямо напротив готической высотки на Баррикадной вырос диковинный храм.

Сказка обернулась былью.

Иногда такое случается. Хотя и не так часто, как хотелось бы.

Храм казался домашним, маленьким, весь в скромном сусальном золоте.

Стая ворон, до этого метущаяся в мутном небе, сразу же умастилась на купола.

Дура сталинской высотки своим циклопическим размером несколько забивала чертог.

— Пожалуйста… Пользуйтесь… — Ваня затушил бычок о каблук.

Ринулись осматривать новострой.

Ошеломили иконы. Сплошь Юрий Абрамкин.

Алтарь с царским входом тоже весь в его ликах.

Судорожно потрескивали витые свечи.

До тошноты тянуло смолистым ладаном.

— Что ж… — подбоченился Абрамкин. — В целом, доволен. Только вот эта высотка рядом. Многоуважаемый джинн, не можете ли вы ее аннигилировать?

Горбунок перебрал копытцами:

— Сначала людей оттуда надо цивилизованно выселить. Заплатить компенсацию за моральный ущерб.

— Верно! Как это я сам не догадался? — смутился президент. — Ну да, это дело времени… А почему никто не торопится молиться в моей обители?

Отец Филарет, как подкошенный, рухнул на колени. Гулко шарахнулся головой о чудно мозаичный пол. Упруго вскочил. Пятерней расчесал седую бороду:

— Каждому из нас будет сподручнее благоговеть в своей обители. Здесь тесновато.

— Да я не настаиваю, — обиженно шмыгнул носом Абрамкин. — Толерантность без лукавства приветствую…

Пестрой гирляндой покинули пределы святилища.

Ваня с хрустом почесал зад:

— Строить Кобылкину?

— Мне первому! — окрысился отец Филарет.

— По какому праву? — побагровел Кобылкин.

— Все же именно я — духовник президента.

— Ах ты, засранец!

— От засранца слышу…

Грянула сеча.

Кобылкин схватил о. Филарета за козью бороду.

Тот же, не будь дурак, заехал ему коленкой в мошонку.

— Битва богов! — саркастически гоготнул Горбунок.

И тут площадь Восстания (Садово-Кудринскую) потряс взрыв.

Мы пали на землю. Обильно запорошило нас строительным мусором.

Тяжелая икона с изображением Юрия Абрамкина (в золотом окладе!) пребольно шарахнула мне по затылку.

В ушах колокольное гудение.

Подъял очи.

Вместо храма Абрамкина — гора позолоченного щебня. А на вершине груды стоит ликующий Тимур Байбаков.

— Так будет с каждым кирзачным храмом! — возопил он. — Ибо только я бог единосущный. Аз есмь. Аминь!

 

135.

Мы бросились ловить гнусного Тимурку. Да тот молодым сайгаком ускакал к Поварской, сверкнул к Гнесенке. Нам оставалось лишь послушать из-за стен музыкального заведения величественные звуки Баха. Или Шуберта… Шнитке? Я их путаю.

Юрий Абрамкин тяжело дышал.

— Не захотели в моем храме молиться? Так я вам устрою кровавую сталинщину в ежовых рукавицах.

— Горячиться не надо, — джинн ужаснулся. — Ну, взорвал… Туда ему и дорога. Накручу краше первого. Выше шизофреничной высотки.

— Пустое! — махнул рукой президент и, облепленный раболепной челядью, двинулся к кремлевским рубиновым звездам.

Мы тупо побрели в родную хрущобу.

— Что теперь будет? — заржал Горбунок.

— Известно что… Диктатура. Лагеря. Колючка под напряжением 220 Вольт. Сторожевые вышки. Овчарки-убийцы, — Иван смачно сплюнул.

Пока добирались до очага, столица модифицировалась. Мимо нас лихо проскакал эскадрон конной полиции. Смрадно прогудела колонна легких танков. Вдруг истерично взвыл уличный матюгальник:

— Внимание! Ахтунг! Передаем срочный Указ президента РФ. Во всех городах России, от Владивостока до Калининграда, и обратно, вводится комендантский час. После 21.00 покидать свое жилье запрещено. Нарушители будут расстреливаться, как бешеные псы, на месте.

— Смертельно обидели главного бога… — пробормотала зебра. Внезапно вздыбила гриву: — Этому гуру Кобылкину нужно ноги выдернуть!

— Что ноги? Башку оторвать! — подхватил я.

Вернулись.

Горбунок сразу же метнулась к миске с овсом. Набивать впрок бока. На пороге маячило Гулаговское лихолетье.

Мы с Ваней достали из холодильника «Арзамас» по «Жигулевскому». Пригубили алчно.

Джинн рукавом смахнул с губ пену:

— Может, Юрок, нам прекратить эти блядские вояжи-опыты? Отправиться на покой?

— В Африку хочу! Рожать зебрят… — оторвался от миски африканец.

— А отчизну отдать на растерзанье вандала? — взвихрил я брови.

— Он же бывший сиделец, диссидент? — Ваня сквозь изумрудное стекло бутылки глянул на меня. — В нем же непременно сидит зерно демократии?

— Именно сидельцы-страдальцы чаще всего и превращаются в оголтелых садистов, — с набитой пастью проворчала зебра.

— Только без паники! — резко оборвал я дискуссию.

В теплых постельках ночь провести не удалось.

Под окнами послышался топот конной полиции. Потом от подкованных сапог мертвенно загудел подъезд. Разразился дребезжащий звонок в дверь.

На пороге выросли сизомордые от мороза менты.

— Проверка паспортного режима… — крякнул кряжистый страж.

— У меня отродясь паспорта не было! — оскалился Горбунок.

— Тогда за 101-й километр, — пискнул, весь в портупее, карлик.

— Какой там 101-й? — закаменел челюстью кряжистый. — На Колыму! Валить корабельные сосны.

Я выхватил мобилу:

— Звонок президенту?

— Он нас к вам и направил! — взвизгнул карлик в погонах. — Наказал с вами обойтись с особой жесткостью.

— И отобрать кирзачи… — оскалился кряжистый страж. Положил карающую длань на Ванино плечо.

Джинн вывернулся из-под руки. Заледенел лицом. Вертанулся.

Обнаружили себя под раскидистой пальмой. Саванна! Чуть в стороне пасся табунок зебр.

— Африка, господа, — обронил Иван. — ЮАР.

— Зебрят нарожаю! — в состоянии грогги запричитал Горбунок.

 

136.

Оказывается, джинн пока решил лечь на дно. Благо агавы и киви росли сплошь и рядом. Протянул руку — слопал. Развалился в щедрой тени баобаба — перевариваешь, дремлешь блаженно.

Горбунок, молодчага, не растерялся. Сразу же отыскал себе крутобедрую зебриху. Вплотную занялся решением насущной проблемы приплода.

— Полосатый, пора бы в Москву! Наводить порядок… — через недельку напомнил я ему гражданский долг.

— Я не понимайт по-рюсски… — отреагировал непарнокопытный.

— Ты чего? У нас же бушует сталинщина в ежовых рукавицах.

— Патриот ты или не патриот? — взъярился Иван.

— А есть африканский патриот. Сгинь!

Нам оставалось лишь обескуражено развести руками.

Издалека блошиные скачки русской истории выглядели не так уж трагично. В конце концов, это всего лишь государственное устройство. А над нами распахнуто бескрайнее синее небо. Под ногами и копытами щедрая земля. Из нее прут могучие баобабы. Опять же, сами в рот лезут агавы, ананасы, киви.

Ваня выдул терпкий дымок:

— Юрик, а давай себя считать политическими невозвращенцами? Пусть там русаки выпендриваются как хотят.

— Я Русь на Африку не променяю… — угрюмо заиграл я желваками.

— Понесла, понесла! — ликующе подскочил к нам Горбунок.

— Ты о чем? — скривился я, как от зубной боли.

— Зебриха Люси! У нас будут зебрята.

— Может, и мне какую африканку подыскать? — зевнул джинн. — Хотя к человечьим радостям я и не склонен.

Тут из знойного воздуха соткалась сквозящая фигурка. Здравствуйте-пожалуйста! Дьяволица Руся…

Белая футболка обтягивает крепкие груди. Соски разрывают ткань. Коротенькие, по самое не могу, шортики. Пестрые, золотом расшитые, мокасины.

Села на взгорок, эротично отклячив задок, скрестила ножки:

— Я о вас, мальчики, была лучшего мнения.

— То есть? — зорко прищурился джинн.

— Половину России Абрамкин, по примеру окаянного Кобы, загнал в Гулаг.

Я во все глаза таращился на зовущие грудки:

— Так пусть россияне укокошат сатрапа.

— Маленькая деталь… — личико дьяволицы закаменело. — Когда зеки, тысячи зеков, идут в тайгу валить лес, раздается хлюпанье.

— Какое еще хлюпанье? — подскакал, заинтригованный эротичностью детали, Горбунок.

— Калоши надеты на босую ногу. А в них чавкает… гной.

Судорога блевоты кинула меня наземь. Думал, сдохну.

Горбунок застонал.

Джинн принялся ходить туда и сюда. Мерить кривоватыми ногами земляное пространство. В слепой задумчивости даже шарахнулся лбом о баобаб. Потер шишку.

— И что же вы, барышня, всё время суетесь?

— Надоело слушать хлюпанье гноя.

— На дыбу Абрамкина! На кол! — взвыла зебра.

— Бесполезно… — потупилась Русенька. — Тут нужно переменить государственный алгоритм, матрицу.

— Кирзачу это не под силу, — вздохнул Ваня.

Руся погладила сквозь шорты зазывно выпирающий лобок. Похотливо усмехнулась.

— Впрочем, мне пора… У нас тут, в чистилище, намечается прелестная вечеринка.

Истончилась в знойном воздухе. Аннигилировалась.

— Надо всех русаков телепортировать в Африку! Срочно! — яро запричитал Горбунок.

 

137.

Иван крутнулся.

Хлопая венценосными очами, пред нами предстал сатрап и деспот, Юрий Абрамкин.

— Ты что же творишь, гад?! — сам того от себя не ожидая, схватил я тирана за глотку.

— Душитель свобод! — изо всех зебриных сил, лягнул его Горбунок в солнечное сплетение.

Ваня медитативно неспешно раскурил беломорину. Пыхнул ядовитым дымком:

— В мокрицу его обратить, что ли? В гусеницу-шелкопряда?

Президент РФ, скрючившись от боли, танцевал джигу.

— А как же иначе с этим электоратом? — шептали его побелевшие губы.

Горбунок изготовился для второго сокрушительного удара. Я вовремя схватил подельника за холку. Иначе отправил бы Юрочку к праотцам.

Отпоили президента ключевой водицей. Окровавленным ртом он сожрал мясистую агаву.

— Думаете, я сам рад? — таращился он на нас.

Горбунок подвел к нам зебриху Люси. Полосатые бока красотки раздуты плодом.

— Вот оно величайшее счастье на земле! — провозгласил Горбунок. — Сытость. Покой. Подруга-секси.

Люси заржала, тряхнула башкой.

— Но бога же нет, значит, все позволено? — со смущенной задумчивостью отреагировал Абрамкин.

— Вы эти некрофильские байки Достоевского бросьте! — джинн пыхнул смолистым дымком президенту в очи. — Бог есть. Мы его видели.

— На Льва Толстого похож… — проворчал Горбунок.

— Мой народ понимает только насилие, — опустила голову блистательная вертикаль. — Орден ему какой швырнешь. Теплое номенклатурное местечко. Синекуру. А потом кулаком в хайло, по спине плеткой!

— Создатель есть! — внезапно на чистейшем русском промурлыкала Люси. — Он в целесообразности. В гармонии. В любви.

— Это я супругу грамоте обучил, — приосанился Горбунок.

— Поймите, многоуважаемый… — сощурился Ваня. — Раскиньте своими куриными мозгами. Как это получилось, что самая богатая природными ресурсами страна, какое уж столетие, находится в жопе?

— Сам не пойму… Блин, загадка!

— На разграбление она отдана, — вздыбил гриву Горбунок. — Куда нефть и газ адресованы?

— Вы перенаправьте молочные реки, — продолжал подбоченился джинн, —  с кисельными берегами. Русь расцветет сказочным деревом.

— Оборвут деревце-то, — Абрамкин понурился. — Гулаг надо оставить. Для профилактики… Сторожевые вышки. Колючку под током. Овчарок-убийц… Русак испорчен на генетическом уровне.

Ваня положил задубелую руку на державное плечо:

— Будете артачиться, подберем родине другого тирана, тьфу, президента.

— Сроку на исполнение ровно месяц! — махровым басом заржал Горбунок.

Джинн вертанулся. Абрамкин — волчком в пенаты.

Месяц пролетел в райской дреме. Люси разродилась очаровательным горбатым зебренком. Прозвали чадо Росинкой, в честь горемычной России.

Мы с Ваней вволю отъедались агавами да киви. Купались в чуть заболоченной речушке. Вместе с бегемотами и носорогами. Один обнаглевший крокодил чуть не оттяпнул мне ногу. Благо, джинн оказался на берегу. Выручил кирзачом.

Час «х» пробил.

— Пора! — Ваня сбил набок треух.

Я расправил Горбунку жесткую челку:

— Ты с нами?

— Да!

— Мы не принуждаем… — изумился джинн. — У тебя же здесь медовый месяц.

— А кто из вас может видеть и рихтовать кармические столбы? То-то!

— Милый, даю тебе служебного отпуска ровно на месяц, — Люси эротично махнула хвостом. Хорошо, что она не ведала о Мэри. Двоеженство и у скотов не в почете.

— Приезжай, папуля, скорей! — заржала Росинка.

 

138.

Вернулись. Пригляделись. Повсюду мелькает полосатая арестантская роба. Лица же просветленные, взгляд исполненный очей.

Позвонили Абрамкину.

— Все газо- и нефтедоллары повернуты в Россию, — отрапортовал тот. — Наложен строжайший запрет на строительство особняков на Рублевке. Заказана под страхом лютой смерти забава с яхтами под алыми парусами. Возбранены блядские Бентли с Лексусами. Скромность… Достоинство… Святость…

— А что вместо роскоши? — фельдфебельским баском рявкнул Горбунок.

— Сиротские приюты. Нанотехнологии. Институт Благородных девиц для шлюх. Расцвет искусства.

Джинн медленно раскурил «Беломор»:

— Это хорошо… Если, конечно, не заливаете, батенька.

— Зуб даю!

Принялись с контрольными вояжами курсировать по улицам туда и сюда. Да! Расцвет очевиден. Страна оживала, как по весне африканская агава. Через месяц-другой зебрят, ой, простите, людского приплода заметно прибавится. До колясок еще не дошло. Зато мамаши утками переваливались с огромными животами.

Возле Кремля наткнулись на Тимура Байбакова. В костюме таджика, т.е. мобильного дворника, яростно мел брусчатку.

— С таким счастьем и на свободе? — заржал полосатый.

Тимурка потупился:

— Я прощен… Меня приговорили к трем месяцам общественно-полезных работ. Индульгенция!

— Подлец ты, Байбаков, — проворчал джинн.

Тимур сунул метлу под мышку. Усмехнулся:

— Всё же согласитесь, господа, именно я послужил катализатором российского Ренессанса?

В некоторой оторопи оставили Байбакова.

— Индульгенцию братьям бы нашим меньшим выписать… — прошептала зебра.

Ваня выпустил из мохнатых ноздрей два параллельных столба терпкого дыма.

— Ты о ком?

— О зоопарке на «Баррикадной». Надобно все зверье отпустить на свободу.

— Ага… — горестно я усмехнулся. — Чтобы страусы долбали русаков по макушкам? Аллигаторы хватали за женские ягодицы?

— Погоди, полосатый, — джинн потрепал африканца по гриве. — Условия для такой отчаянной акции еще не созрели. Мы еще все сольемся в сладостном братском поцелуе.

— Сливайся сам… с аллигатором, — огрызнулся Горбунок.

— А что? Это мысль! — ёрнически подмигнул Ваня.

День оказался щедр на внезапные встречи. Минуя Александровский сад, мы наткнулись на Ерофея Мафусаилова.

Классик сидел на обшарпанной лавочке. Из кармана китайского пуховика торчал початый пузырь «Агдама». Положив блокнотик на коленку, маэстро что-то строчил.

— Бог в помощь! — взвыл африканец.

Ерофей вздрогнул. Обвел нас слепым от творческого угара очами. Чуть улыбнулся.

— Я тут поэму экстаза надумал. Согласитесь, Золотой век уже на пороге.

— Однако «Агдам» свой не бросил? — я кивнул на бутылку.

— Допишу поэму и зашьюсь, — посуровел менестрель. — Пока же без этого пойла писать не могу. Горючее!

Ванино правое веко стало подергиваться:

— О чем экстаз-то?

— О том, как мы все сольемся в братском поцелуе. Хомо сапиенсы, макаки, крокодилы, коалы…

— Тьфу! — смачно харкнул джинн.

— Что-то не так? — обалдел классик.

— Строчите-пишите, — напутствовал пиита Горбунок. — На посторонние шумы не реагируйте.

Мафусаилов выудил из надорванного кармана «Агдам». Приговорил его в позе горниста.

— Семь футов под килем! — попрощался джинн.

— К чёрту! — огрызнулся пиит.

 

139.

Страна расцветала в ритме престо. Физиономии русаков поперек себя шире. Сытость, вальяжность, комфорт. Зарплаты достигли высот жалования американских топ-менеджеров.

— Благодать-то божья! — сыто отрыгнул африканец. — Под нашими вояжами можно подводить черту.

— Жирную… — сощурился джинн. — Давненько я не хороводил с ведьмой Бругильдой.

— Друзья мои, — взвизгнул я от восторга, — вы и представить себе не можете, как хороши японские гейши! Обходительные, услужливые, милые. Сплошь — лолитки. А когда с ними тараканишься на соломенной циновке — никакого раскаяния. Русачки же от траха сразу в истерику.

— Достоевский подгадил, — простонал Горбунок. — Сплошь в российских пампасах униженные и оскорбленные. Поголовно в свирепых мучениях.

Раздался дверной звонок. На пороге вырос психоделический гуру, Егор Кобылкин. Под мышкой — толстенная папка с тесемками.

— Чем обязаны? — насторожился Иван.

— Братья и сестры! Вы это должны услышать первыми.

— Опять судьбоносное?

— Не без этого… — гуру плечом отодвинул меня, в обляпанных грязью ботинках, шагнул в зал.

— Нет, я его сейчас укушу… — зебра оскалилась.

Кобылкин хладнокровно сел в потертое кресло, скрестил могучие ноги.

— Написал исследование «Золотой век». О гармонии человечьей души и космоса.

Джинн вытряхнул папиросину:

— И, конечно же, с этим «Золотым веком» полезете в зомбоящик?

— Никуда не полезу. И не буду издавать. Только читать друзьям сокровенным.

— Мы — сокровенные? — оторопел Горбунок.

— Именно с вами на собственной шкуре я испытал дьявольские зигзаги истории.

Ваня из мохнатых ноздрей выпустил дым:

— Читайте…

Кобылкин, подергиваясь от предчувствия духовного наслаждения, взялся за читку. Безукоризненно соблюдал дикторский закон пауз, синкоп, ускорения, взвизга.

О, небеса! Какую же околесицу он нес?! Махровые банальности. Белое — белое, черное — черное… Тьфу!

Читка продолжалась мучительно долго. Последний час мы безмятежно проспали. Очень уж умиротворяющим оказался Егорушкин голосок.

Наконец, закончил. Захлопнул папку. Завязал на оной лиловые шнурки.

— Ну?! — обвел нас блуждающим взором.

— Каравай — хлебу дедушка! — взорвался африканец, ощетинив гриву.

— Это как понимать? — лицо Кобылкина пошло пунцовыми пятнами.

Джинн пустил в мундштук янтарную от никотина слюну.

— Эдакой несусветной чуши я давненько не слыхивал.

— Козьма Прутков отдыхает… — я сладко зевнул.

— Умри, Денис, лучше не напишешь! — зебра саркастически перещелкнула копытцами.

Кобылкин вскочил:

— Ах, вот вы какие! Не друзья, изуверские недруги… Будьте вы прокляты! Змеиное семя… Я с вами еще поквитаюсь.

Виляя раскормленными ягодицами, психоделический гуру исчез.

— Этот жук представляет угрозу для Руси? — я зорко скосился на Ваню.

— С его шаблонным, заезженным мышлением? С этой духовной шнягой? Ха!

 

140.

А Россия всё хорошела и хорошела. Очи русаков подернулись от сытости дремой. Ни агрессии, ни отчаянного лихоимства, ни оголтелого стремления к корыту власти. Болото! Мирное, сказочное, вымечтанное веками, болото.

—Об этом ли мы грезили? — я резко поддернул мотню.

— Наверно, об этом… — неуверенно проржал Горбунок.

«Золотой век» Кобылкина (опять наврал!) издали фантастическим тиражом. И как? На веленевой бумаге, с тисненой голографической обложкой. Фолиант, вместо Библии, теперь стоял в каждом доме.

Ваня почесал башку:

— Если кого-то крутит сатана, значит, еще не омертвела нива жизни.

Огорошило сообщение СМИ: Юрий Абрамкин, наш обожаемый президент, принял монашеский постриг и ушел в Оптину пустынь. Блистательная вертикаль обезглавлена!

— Надо ему карму рихтануть! — ерепенился Горбунок.

Абрамкина мы обнаружили в затхлой землянке. Трещала лучина. По стенам закопченные иконы. По лица святых бесенятами прыгают тени.

— Здоровеньки булы! — взвыла зебра.

— А… это вы… — будто от уксуса змеи, поморщился анахорет-президент.

— Как вы дошли до жизни такой? — пытливо подмигнул джинн.

Мимо президента скакнуло какое-то насекомое. Абрамкин схватил его налету. Кинул в рот. С гримасой наслаждения разжевал. Пояснил:

— Это акриды. Кузнечики. Ими только здесь и питаюсь. Высококалорийно и вкусно. Настоятельно рекомендую.

— Вы это юродство бросьте… — чуть не выблевал я.

По обросшему козлиной бородой лицу старца пробежала инфернальное сияние. Произнес глухо:

— Когда жизнь налажена, начинаешь думать только о смерти.

— Это как же? — копытцем порыл Горбунок.

— Ошарашивает мысль: «Живешь только миг. Остальное время ты — труп». Поэтому я и потянулся к Богу.

— Рихтовать его? — прошептал Горбунок.

— Он же и так просветленный. Горит, как лампочка Ильича, — приподнял Ваня бровь.

— Господин президент, а что дальше? — выпятил я подбородок.

— Вернусь в Кремль. Призову через все карманные СМИ вкушать акрид под родниковую воду. Думать исключительно о душе.

— В отставку вас надо… На кол… Живьем в котел… — сомнабулически проворчал африканец.

Все засмеялись. Горько.

Покинули землянку. Ваня, дрожащими от предвкушения руками, закурил «Беломор»:

— Надо бы плеснуть в Россию чуток радости.

— Лев Толстой! — сомнабулически прошептала зебра.

— Босой страдалец с косой?

— Нет, когда он был молодой. С кипучей энергией. Харизматический ёбарь!

Ваня скрести руки:

— Устами младенца, как правило, глаголет истина.

 

141.

Лев Толстой нарезал веселые круги на катке в Сокольниках. Сталь коньков высекала ледяные искры. Физиономия сияла. Молод, без бороды, лишь в густых заиндевелых усах и бакенбардах.

Гремела заздравная музыка оркестра пожарных. Вальс бостон! Толстой на ходу подхватил под локоток барышню в барашковой шапочке. Красотка эротично захохотала.

— Отменно выбрана временная точка, — потер я обмороженный нос.

— Я костенею… — взвыл Горбунок. — Срочно шерстяную попону! Не забывайте, я животное африканское. Из тропиков.

Джинн приложил ладони рупором ко рту. Гаркнул оперным басом:

— Лев Николаевич! Можно вас на минутку?

Толстой подъехал к нам с барыней. Приветливо глянул на нас:

— Я вас знаю?

— Вы-то нас — нет, — заледенело ответила зебра. — Хотя мы с вами встречались. В будущем…

— Здравствуй, мой сладкий! — произнесла барышня. — Привет, джинну с Горбунком!

Внутри у меня все оборвалось. Под котиковой, нет, барашковой шапочкой, я узрел дьяволицу, Русеньку.

— Опять ты?

— Вкусно ли тебе, Юрок, было со мной в кафе «Матадор»? Я ведь тогда явилась одна в двух флаконах.

— Можно вас? — сцапал я ничего не соображающего беллетриста за руку, оттащил в сторону.

— Я с вами еще увижусь. Обещаю! — Русенька помахала нам ладошкой в меховой варежке, рассекая лед, быстро побежала к оркестру. Тот наяривал «Польку-бабочку».

— Попону хочу… — скалился Горбунок. — Джинн, наверти!

Толстой нахмурил густые брови:

— Вы напоминаете мне бесноватых. Говорящая зебра? Джинн?

Сели на лавочку, под полотняный навес. Гуляющие тут снимали и надевали коньки.

— Это же дьяволица! Русенька… — пролепетал я скачущими губами.

Ваня пыхнул «Беломором»:

— Из 21-го века.

Мы все рассказали. Сурово поведали о гибели Руси, в коей каждый триумфальный взлет чреват фарсовым, цирковым паденьем.

— Ничего нового… — горько усмехнулся Толстой. — Накройте лучше зебру. Она, милая, трясется от стужи, что мой Холстомер.

Лакей в длиннополом сюртуке выдал нам медвежью шубу.

Горбунок под сухим теплом задремал.

— Все беды от женщины, — нахмурился Лев Николаевич. — Сущность ее исконно дьявольская.

Я во все глаза таращился на Толстого. Как же он не соответствовал своей толстой фамилии! Маленький, сухой, мускулистый. Да и голосочек какой-то детский, фистулой.

— Вы никогда не задумывались, — тихо произнес Лев Николаевич, — что главный половой орган женщины — форменный кошмар? Ужас?

— С какой это стати? — очнулся Горбунок. — Конфетка!

— Окститесь! Это разверстое устье с бахромой розовых губ? Эти густые жесткие волосы возле устья?

— Да вы же на Руси первый ёбарь? — охолонуло меня.

— Так… — злобно сплюнул Толстой. — Увы, эта лохматая бездна меня безнадежно всасывает. С головой! Наваждение… Бред… Против всех законов логики… А все почему? Фантик! Платьица, муфточки, туфельки, лифы… Так и не терпится развернуть. А развернешь и — тьфу! Омерзенье! И все женщины это знают. Меж собой у них сложился определенный масонский заговор.

— Горбунок, крутись! —  прошептал я.

 

142.

Зебра вертанулась. Глаза ее подернулись инфернальной влагой. Отрапортовала:

— Чернее черного…

— Рихтуй, дорогой!

Горбунок нарезал очередной оборот.

— Чистое золото… Сияет.

Толстой, будто проснулся, протер лицо. Содрал алмазную льдинку с усов. Губы его жалобно скривились.

— Пойду я, ребятки. Что-то мне захотелось Евангелие перечитать. А потом переписать своими словами. Для несмышленых деток.

Сгорбившись (стал походить на Горбунка!) Лев Николаевич удалился.

Ваня с молодеческим хрустом развел плечами.

— Может, нам взять коньки? Потешить молодецкую душу?

— Россия в огне! — вытаращил зенки Горбунок. С горбом выпирающим из-под медвежьей шубы он выглядел трагикомично.

— В 21-м веке покатаемся, — поддержал я полосатого. — В тех же Сокольниках.

Вернулись на родину. Изо всех распахнутых форточек несется глухое бубнение.

Прислушались.

— Боже, еже еси на небеси…

— Что за оказия? — перебрал Горбунок копытцами.

— Звонок президенту? — сощурился Ваня.

— Так он же в молитвенной землянке? Ловит, как жаба, акрид? — закусил я губу.

— А вдруг?.. — джинн нащелкал по клавишам.

Юрий Абрамкин тотчас откликнулся.

— Друзья, я вернулся. Прочитал проповедь по всем карманным, ой, простите, ТВ-госканалам. Русь потихоньку встает с клен. Хотя на них же и молится.

— Вы о чем?! — взвыли мы в три глотки.

— Народ просто с ураганной силой потянулся к Евангелию. Причем, в пересказе Льва Толстого. Для младенцев. Молятся день и ночь. Спасают души.

Ваня медитативно раскурил «Беломор»:

— Благоговеют, значит? Это хорошо. А кто работать-то будет?

— Ай, какая чушь! Зачем трудиться, когда все помрем?

— Логика тут есть… — запрял Горбунок ушами.

— А вы приходите ко мне в Кремль. Отец Филарет вам все объяснит. Так сказать, на пальцах.

Абрамкин нажал на клавишу отбоя.

— И что вы об этом думаете? — глянул я на паранормальных корешей.

Ваня выпустил изо рта дым в форме сердечка. Проткнул его стрелой из ноздри.

— Религиозная шизуха, что же еще?

— Да пусть они лучше благоговеют пред небесами, чем режут глотки? — попытался я нащупать в интеллектуальном болоте хоть какую-то кочку.

Россия день ото дня погружалась в молитвенный анабиоз. Никто не работал, все только в поте лица клали земные поклоны. Круглые сутки из храмов раздавалось заунывное пение.

— Святые угодники! — взвыл Горбунок. — Они же перемрут от голода.

Зебра ошиблась…

Завидя могучее молитвенное рвение, все мировые религиозные общины пришли России на помощь. Хлынули гуманитарные посылки с тушенкой, манкой и носками собачьей шерсти. Когда же Папа Римский снял с безымянного пальца огромный перстень с бриллиантом и послал курьером в дар отцу Филарету, на страну берез накатило денежное цунами.

— У мирового сообщества, — сощурился джинн, — Русь теперь в роли блаженного. Все грешат, шарахаются от одного женского устья к другому, а Россия круглосуточно посылает в космос сигнал. Мол, хотя и грешим, да тебя, Творец, любим весьма. Помилуй нас…

— И чем же это закончится? — хрюкнула зебра.

— У нас всего 145 миллионов. Остальные шесть миллиардов хомо сапиенсов как-нибудь нас прокормят.

Затрещал телефон.

— Алло? — произнес я хрипло.

— Это я… Тимур Байбаков. Сижу на лавочке у вашего подъезда. Выйдите ко мне. Есть дельце на сто миллионов.

 

143.

Вышли. Смели с лавки снежок. Присели. Тимур Байбаков приплясывал пред нами эдаким гоголем-моголем. Перебирал тонкими ножками в козловых сапогах.

— Ну и чего? — косо глянул я на убойного однокашника.

— Как вам тотальный религиозный экстаз? — Тимурка, как перед дракой, задрал свой махонький нос. — Маразм крепчал, не так ли?

— Критиковать каждый может… — заржал Горбунок. — У вас есть деловое предложение?

— Взрывать на фиг!

— Кого?

— Для зачина я бы разнес на куски отца Филарета.

Джинн издал гортанный крик, схватил Тимурку за глотку:

— Молись своему пластитовому богу, подлец!

— Только без жертв, — стал я отдирать Ванины руки.

Кудесник пальцы разжал.

— Идиоты! — хрипел Байбаков. — Где ваша пресловутая толерантность?

Зебра покачала многодумной башкой:

— Моветон! Душить Тимура вовсе необязательно.

— Верно… — согласился Байбаков.

— А вот превратить его в бородавчатую жабу — настоятельно рекомендую.

Подрывник отшатнулся:

— Неужели не видите — родина гибнет?

— И ты решил плеснуть масла в огонь? — скривился я.

— Есть варианты? — Байбаков потер горло. — Можно, конечно, взрывать церкви. Стартануть с медвежьих углов. С потаенной провинции. Потихоньку добраться до Златоглавой.

— Окститесь! — по-фельдфебельски рявкнул Горбунок.

— Какой же выход? — физиономию Тимура залила болотная гниль.

Заверещал мобила. На воздушном проводе наш обожаемый президент, Юрий Абрамкин.

— Братья и сестры! — велеречиво пропел он в трубку. — Приглашаю вас на встречу с моим духовником, отцом Филаретом.

— А смысл?

— Он перед вами отчитается о реках гуманитарной помощи. Заодно исповедует вас, отпустит грехи.

— Лицемеры… — пробормотал Байбаков.

— Я слышу голос легендарного подрывника, — возликовал президент РФ. — Передайте ему, будет рыпаться, устрою ему показательно-образцовую казнь. На Красной площади. Со строгим соблюдением православных канонов. На дубовом кресте.

— Мы подумаем… — автоматически отреагировал я, нажал на кнопку отбоя.

— Надо куда-то лететь! — резюмировал Горбунок.

— Боже, еже еси на небеси… — услышали мы до боли знакомый голос.

Прямо на нас, с бутылкой «Агдама» на отлете, шествовал Ерофей Мафусаилов.

Джинн пустил терпкий дымок из мохнатых ноздрей:

— Опять надербанился?

Ерофей покачнулся, чуть не упал, морда его сияла блаженством:

— Господа! Я кинул все свои рукописи в камин. А они — не горят! Выходит, господа, я — гений…

Тимурка судорожно поправил за плечами рюкзачок с пластитом:

— Небось твои рукописи были залиты?

— Да! — подтвердил Ерофей. — До этого я пытался утопить их в унитазе.

— В золотом? — насторожился Байбаков.

— В фаянсовом. Треснутом по диагонали.

Бард задрал бутылку «Агдама», приговорил ее до дна в позе пионера-горниста.

И тут мы услышали мелодичное позвякивание стальной косы.

Оглянулись. В джинсовом полушубке, отороченном мехом песца, агрессивно выпятив подбородок, стояла матушка Смерть.

— Не ждали, голубчики?!

 

144.

— О, источник моего вдохновения! — Ерофей, как подкошенный, пал пред визитершей на колени. — Благослови на ратный подвиг творчества.

— Жаль, нельзя эту бабу разнести пластитом, — закусил губу Тимур.

— Жрать! — одурело заржала зебра.

— Слушай, подрывник, — Смертушка погладила сталью косы небритую щеку Тимура. — Прибрать тебя сразу? Или попросить джинна превратить в пупырчатую жабу?

— Устал я от вас… — вздохнув, встал Байбаков.

— Вот что, козлятушки, — скривилась Смерть. — Достала меня Россия своим религиозным угаром. Летите куда хотите. Кому угодно рихтуйте карму. Иначе грянет моя страда. Немногие из русаков уцелеют.

— От наших полетов один лишь конфуз… — схватился я за виски.

— Вы заварили эту кашу, вы и расхлебывайте, — оскалилась гостья.

— Матушка, благослови на созидательный труд! — Ерофей опять рухнул на колени.

Смертушка ткнула его в грудь древком косы:

— Встань, бесноватый…

Мафусаилов, покряхтывая, поднялся. Стряхнул с колен прилипший снежок:

— И куда ж им лететь?

— К Высоцкому… Он — матрица русского сознания. Соль менталитета. Квинтэссенция духа. Помните его песню? «И ни церковь, ни кабак, ничего не свято. Нет, ребята, всё не так, всё не так, как надо».

— И он выведет страну из паранойи? —  дернул хвостом Горбунок.

— От вас зависит… — Смертушка истончилась, сгинула.

Ерофей приобнял меня:

— Дружок, дай на «Агдам». Трубы горят…

Я высыпал ему в ладонь какую-то мелочь.

Ерофей затрусил к ближайшему шалману. Напоследок пообещал:

— Сяду сочинять поэму о матушке Смерти. Похлеще, чем у Макса Горького.

Байбаков поправил лямки рюкзачка:

— Пошукаю в интернете эксклюзивные виды взрывчатки.

На тоненьких пружинистых ножках Тимурка удалился.

— Помнится, Семеныч на четвереньках полз именно к храму, — наморщила лоб зебра.

— Надо певца захватить в трезвую минуту, — вскинулся я.

Джинн затушил бычок о каблук:

— И в непременно период творческого подъема.

 

145.

Высоцкого мы подловили возле театра на Таганке, у первого в Москве мерина, то бишь, мерса. Стоял обескураженный. Покусывал губу. Маленький. Статный. Кожаная куртка. Лихо заломленная кепка.

— А… это вы? — увидел нас. — Ну, что ты будешь делать? И это после бешеной самоотдачи на «Гамлете»!

— Уточните? — мотнул хвостом Горбунок.

Семенович пнул ботинком колесо:

— Проколоты. Причем — все четыре.

— КГБ? — сощурился джинн.

— Может, КГБ… А может, и простой народ, мои поклонники.

— Да они же за вас глотку перегрызут? — поежился я.

— Запаска всего лишь одна… — нахмурился бард. — Пешком прогуляемся?

Тронулись по вьюжной, вымороженной улице. Призрачно мерцали фонари. Ледяной снег сек лицо.

Джинн натянул шапку на уши:

— Если вас так обожают, зачем протыкать?

— Матрица русского сознания. Кого боготворю, того и чморю.

— Ни хрена себе! — фыркнул африканец.

Высоцкий, усмехнувшись, пропел:

— И ни церковь, ни кабак, ничего не свято.

Ваня выпустил клуб терпкого дыма:

— Мы прибыли к вам не за песнями.

— Надо изменить матрицу нацсознания! — подхватил я.

Мы всё рассказали.

— Мама дорогая… — поморщился Семеныч.

— Так что же нам делать?

— Религиозный угар, ненависть к инородцам, социологические прожекты — это виды пьянства. Психоз! А надо опираться лишь на логику, на здравый смысл. На закон «золотой середины».

Джинн вертанулся на кирзаче. В руках его появилась японская видеокамера.

— Запишем ваше обращение, — пояснил чародей. — Будем транслировать на плазменных экранах.

— Что ж… Рискнем… Это как же техника прогрессирует!

— А в финале непременно вашу коронку, — заиграл я желваками. — Мол, ни церковь, ни кабак, ничего не свято…

— Надеетесь на чудо? — подмигнул Володя.

— А то! — белугой взревел полосатый.

— Не помню чья эта мысль, — заговорил в камеру Высоцкий, снег облепил его соболиные брови, — но счастье можно обрести лишь на проторенных дорожках. Надо жить как все цивилизованные страны. Не изобретать велосипед…

 

146.

Воротились в Россию. Принялись крутить обращение барда на плазменных экранах. Жизнь стала входить в прежнюю колею. Замолчали день и ночь гулко бухающие колокола. Реже попадались черные монахи с карающим взором. Религиозный восторг, медоточивое упоение молитв потихоньку сошли на нет.

— Я понял, — позвонил нам обожаемый президент, Юрий Абрамкин. — Счастье только на протоптанных дорожках. Отдал приказ администрации. Она вычислила: благополучнее всего шведское общество. Вот наш маяк, ориентир, вешка.

Явился Ерофей Мафусаилов. Трезвый что стеклышко. Браво отрапортовал:

— Зашился, друзья мои… Поздравьте!

— И чего? — недоверчиво проворчал Горбунок.

— Уезжаю в полесье. Буду писать о зверье, типа, Миши Пришвина. Лисы всякие, белки, барсуки, кабаны, извините, еноты…

— Верный ход! — подмигнул Ваня.

Затем к нам юркнул Тимур Байбаков. Без рюкзачка с пластитом. По скуластой физиономии Тимурки струились слезы.

— Каюсь, други! — со взрыдом произнес он. — Моя взрывчатка — это анархия, вызов Творцу, разрушение заветных святынь.

Да, жизнь налаживалась…

Гуманитарная помощь, понятно, враз пресеклась.

А работать, к бабке не ходи, никто не вожделеет. Одна надежда на плазменные экраны с показом шведской жизни.

Позвонил психоделический гуру, Егор Кобылкин.

— Братья и сестры! — по привычке взвыл он, да сразу осекся. — Спасители нации! Вся моя прошлая жизнь — оскорбительный ляпсус.

Ваня демонстративно харкнул в форточку:

— Готовитесь сорваться в новую напасть?

— Приступил к написанию фундаментального труда «Проторенные дорожки».

— Дерзайте! — напутствовал я гуру.

Зебра лягнула зомбоящик:

— Глянем, чего происходит в мире…

— Предаем срочное сообщение! — грозно произнес щекастый диктор с козлиной бородой. — На всех плазменных экранах, от Владивостока до Калининграда, стали транслироваться шведские семьи. То есть, свальный грех, сатанинские пляски. По сведениям ФСБ вирусная атака произведена боевиками Аль-Каиды.

Ваня затушил бычок о каблук:

— Сорвалась Сеута. Сейчас грянет такое!

 

147.

Вирусную атаку успешно отразили. Мы с нетерпением ждали возобновление показа роликов о добропорядочной шведской жизни. Увы, на экранах появилось забойное порно. Куда там Стокгольм! Содом и Гоморра… Амстердам в квадрате. Даже в кубе.

Позвонили Абрамкину.

— Что за дела? — прохрипел Горбунок.

— Поздравьте, россияне, — отреагировала верхушка вертикали, — лично сам подряжаюсь на шведский почин.

— Уточните…

— Живу с этого дня в тесном сексуальном контакте с Алиной Борисовной Альпенгольц и Егором Исаевичем Кобылкиным.

— Насколько тесном? — поперхнулся джинн едким дымом.

— Оказывается я — бисексуал. О, это такие райские кущи! Источник вечного наслаждения.

— Однако Кобылкин стар, обрюзгл, брюхат?

— Зато какой сократовский ум? Читал его наброски к трактату «Проторенные дорожки». Феерия духа!

— Значит, втроем живете? — прошептал Горбунок.

— Звал в нашу коммуну отца Филарета, моего духовника. Да тот в ни в какую. Сослался на догматы. А я ему пастернаковское: «Что ж, мученики догмата, вы сами жертвы века».

Губы мои затряслись:

— А он?

— Все равно отказался, — застонал президент. — Вопрос времени. Мы его уломаем.

Вертикаль власти нажала на кнопку отбоя.

Ваня затушил бычок о каблук  кирзача:

— Пропала Отчизна!

— Впору Отцу Небесному обрушить каменный дождь, — зебра порыла копытцами. — От Калининграда до Владивостока…

Каменный дождь обрушился не с небес. Один за другим стали взлетать в воздух плазменные экраны с разверстыми вагинами и анусами, с вздыбленными фаллосами.

— Похоже, Тимур Байбаков вышел на тропу войны, — уныло глядел я в окно. Ворона в мусорном баке яростно клевала какую-то падаль.

— Любое потрясение на Руси для Тимура — отрада, — джинн по-петушиному выпятил грудь, руки сунул глубоко под мышки.

— Стоит ли делать глобальные и далеко идущие выводы? — задумался я.

Горбунок врубил ящик.

— Передаем срочное сообщение, — осклабился диктор. — С упоением откликнулись россияне на почин президента. Как грибы после дождя возникают шведские семьи.

Ваня зло матюгнулся.

И тут на голубом экране замерцало нечто вопиющее. В кадре оказался утробистый лысый мужик в костюме от Диора. Он подошел к диктору. Облобызал его в губы. Затем резко расстегнул свою мотню.

Мы помертвели.

Зебра шарахнула копытом по экрану. Тот вдребезги.

Раздался телефонный звонок.

— Корешки, — пьяненький голосом провещал в трубку Ерофей Мафусаилов, — я снова запил…

— Эко удивил! — Ваня раздавил в кулаке пачку «Беломора».

— Предлагаю создать сплоченную шведскую, т.е. гуртовую семью. Вот только девку молодую надо бы подыскать. И всё на мази!

Я отключил связь.

— Век воли не видать! — Горбунок яростно хватил с подоконника лист герани.

На следующий день решили пройтись по Арбату. Навстречу нам курсировали, сцепившись эдакой пестрой гирляндой, по трое, по четверо бисексуальные семьи.

— Глаза б не глядели… — Иван от испуга сорвался на фистулу.

Затрезвонил мобила.

— Алло? — просипел я.

— Это Алина Альпенгольц, — с эротическим воодушевлением отозвался абонент. — Привет, котик! Тебе еще памятен Овальный кабинет?

— Что хотите?

— Президент РФ срочно вызывает вас. Встреча тет-а-тет. Хотя тащите с собой джинна и зебру.

 

148.

Явились в Спасскую башню.

Троица сидела за столом плечо к плечу. Медальный профиль Юрия Абрамкина. Просветленный лик психоделического гуру, Егора Кобылкина. Пухлые, сочные губы Алины Альпенгольц.

— Пришли? — вскочил президент.

— Ну и? — требовательно заржал Горбунок.

— Друзья мои, — восторженно вскинулся Кобылкин, — наконец-таки на Руси наступил «Золотой век». Все, по шведскому почину, любят друг друга. Спаялись насмерть…

— Есть всего лишь одна угроза, — Алина поправила лиловую бретельку лифа на практически отсутствующей груди, — подрывник Байбаков.

Кобылкин воткнул в меня лазерный взгляд:

— Вы должны превратить его в бородавчатую жабу. А еще лучше в муху.

— Цеце?

— Какую хотите! — рявкнул из-за моей спины Юрий Абрамкин. Я вздрогнул. — Или пусть Горбунок отрихтует ему кармический столб. Добейтесь золотистого сияния.

— Можно я закурю? — не дожидаясь разрешения, джинн полез в карман бомжеватой куртки, выхватил пачку, зашмалил. — Почему мы должны вам помогать?

— Так Россия ж в огне! — взвизгнула г-жа Альпенгольц.

— В пламени после взрывов плазменных экранов, — уточнил Кобылкин. — Я тут даже новый трактат написал «Веселье шведского секса».

— Да идите вы, знаете куда, со своими трактатами?! — всхрапнула зебра.

— Зря вы так… — Кобылкин выдвинул нижнюю полку стола, достал изящно переплетенную рукопись. — Послушайте хотя бы абзац.

— Настоятельно рекомендую! — сощурилась глава вертикали.

— Так вот… — прокашлялся гуру. — «Несмотря на кажущуюся бесконечность Вселенной, в мире фактически существуют только влагалище, фаллос и анус».

Горбунок шарахнул копытом в дубовый паркет:

— Экая мерзость!

— Вы дослушайте, — побагровел гуру. — «Только воссоединение утраченного триединства, встреча, сретение, означает победу гармонии над омертвляющей энтропией».

— Сретение… — посмаковал слово Абрамкин. — Убежден, Кобылкин пишет все лучше и лучше. Паганини русской словесности. Гоголь музыкального сказа.

— Моцарт! — колокольчиком зашлась Алина Альпенгольц. — Иоганн, бляха-муха, Штраус…

— Допустим, мы вам поможем, — Ваня ткнул бычок в хрустальную пепельницу. — Я только категорически настаиваю, устраните педерастические моменты.

— Гомосексуализм тошнотворен! — понурился Горбунок.

— Ничего не понимаете… — Абрамкин стремительно подошел к Кобылкину, поцеловал его в губы. — Надо любить все человечество без различия пола. Only love!

Алинушка внезапно запела:

— Возьмемся за руки, друзья! Возьмемся за руки друзья!.. Чтоб не пропасть по-о-одиночке…

Я заиграл желваками:

— В логике это называется подменой тезиса. Положение о похотливом трахе вы ловко подменили святой любовью.

Альпенгольц встала. Подошла ко мне. Коротенькая юбчонка. Красные туфельки на высоком каблуке. Ножки загорелые, выбритые, с изящной, какой-то игривой геометрической линией.

Обняла за плечи:

— Юрий Ибрагимович, пройдемте со мной в Овальный кабинет. Чисто деловой разговор.

— Если вы намекаете на оральные ласки, — запряла ушами зебра, — они исключены. Категорически!

Я стыдливо потупился:

— Пойдемте, Алина. Дело — превыше всего.

 

149.

В Овальном кабинете белая гнутая мебель с черной обивкой. На стене ходики с хрипатой венценосной кукушкой. Легкий душок исторической гнили.

— Сядем, Юрок…

Мы разместились на жестком диване, со спинкой в виде громогласной лиры.

Из часов выпорхнула кукушка, от всего сердца исполнила гимн РФ.

Взгляд мой уткнулся в огромный черный шкаф с фолиантами о госстроительстве. Мебель мерно точил неугомонный древесный жучок.

Алина опустила головку с волосами-паклей. Лицо ее в крупных порах. Эдакая девка простолюдинка. Свинарка-коровница. Красивой ее не назовешь. Однако губы, губы! Пухлые… Сочные…

— Тут, господин Козлов, происходит трагедия.

— Вы о Тимуре? Я в курсе.

— Да нет же! Я об этих псевдо-кобелях.

— Президент и гуру? — выпучил я глаза. — Они ломают комедию? Мои друзья нужны для продолжения фарса?

Ладошка Алины опустилась, как бы невзначай, на мою ширинку.

Я убрал пальцы.

Пресс-секретарь уныло повесила нос. По-бабьи всхлипнула:

— Ты думаешь, мне самой это нравится? Ненавижу! Я благословляю анархиста Тимурку. Его взрывы — та самая пушкинская «тайная свобода».

Г-жа Альпенгольц достала из декольте кружевной платочек. Утерла слезы.

— Я ведь в тебя, дурака, в прошлый раз почти влюбилась…

Я сделал попытку встать. Алина властно удержала меня за локоть.

— Не убегай, мой сладкий!

Господа, со мной что-то случилось! Я опрокинул девицу на жесткий диван. Задрал ее короткую юбку. Безжалостно сорвал трусики-стринги. Развел ноги. Огнедышащий мой жеребец оказался готов к ристалищу.

Зрачки г-жи Альпенгольц расширились во весь раек. Коготки ее воткнулись мне в спину. Справа и слева от меня покачивались красные туфельки на высоком каблуке. Один каблучок сбит вкось.

Токи сладострастия потекли по хребту.

Г-жа Альпенгольц завела очи. На пористом ее лбу выступил бисер пота. По пальцам моим (они держали ее нежный зад) тек обильный амурный сок.

Алинушка содрогнулась всем худеньким тельцем, выгнулась дугой.

— Кончай же! — ее голос сорвался.

Из ходиков высочила бесноватая кукушка с гимном РФ.

Сперма моя хлестала, как из пожарного брандспойта.

 

150.

— Что это было? — изумленно я хлопал глазами.

— Наваждение, страсть… — виляя аппетитными ягодицами, г-жа Альпенгольц резко свернула в ватерклозет.

«Как странно устроен мир! — язвящие мысли накинулись на меня роем. — Я же совсем ее не люблю. Зачем же накинулся горным козлом? Ах, да! Ее сочные губы…»

Алина вывернула из клозета, очи сухи и жестки:

— Иди, подмойся.

Я ополоснул мужскую красу. Утерся пушистым, девственно белоснежным полотенцем.

— Пойдем к президенту и его бой-френду, — лишенным эмоциональной окраски голосом произнесла г-жа Альпенгольц.

Вернулись в державный кабинет. Джинн сосредоточенно шмалил у окна. Зебра механически уписывала халявную герань. Абрамкин с Кобылкиным сидели в обнимку. Лица их сияли что масленичные блины.

— Ну? — заинтриговано подпрыгнул президент.

Алина поджала губы:

— После непродолжительной, но содержательной беседы Юрий Ибрагимович дал мне мужское слово укрепить вертикаль власти.

— Святые угодники встали на нашу защиту! — ухмыльнулся Абрамкин.

— Аллилуйя! — пропел гуру Кобылкин.

— Больше вас не держу… — кивнул нам президент.

С гнетущим ощущением мы покидали Кремлевские чертоги. Брели мимо Лобного места.

— Будем ловить Тиму? — Ваня приподнял кустистые брови. — Обращать его в бородавчатую жабу?

Прямо к нам навстречу, от ГУМа, с пузырем «Агдама» в руке, шествовал Ерофей Мафусаилов.

— Несостоявшийся любовничек, — скривился я как от зубной боли.

— Друзья мои! — заорал Ерофей. — Я только что от Байбакова.

— Тише, блажной… — Ваня прижал палец к губам. — Его же по всей Росси шукают.

— С овчарками-людоедами, — добавил Горбунок.

— Вас понял, — прошептал Мафусаилов. Подъял бутылку портвейна, приговорил до дна. — Мне Тимур всё объяснил. Шведский почин — тотальное скотство.

Порожний пузырь Ерофей с аристократизмом опустил в урну. А ведь мог вдрызг шарахнуть о стену.

Мафусаилов интимно приблизился ко мне, зашептал в ухо:

— Тимур обитает в канализационных катакомбах под площадью Трех Вокзалов. Ни-ни. Все нормалек! Помолодел, порозовел, в творческом тонусе.

— Откуда берет на пластит бабки? — подал голос востроухий Горбунок.

— У него есть какой-то тайный спонсор. Меценат, туз, финансовый воротила… А в душе, это случается часто, философ тотального разрушения.

— Экий махровый бред… — джинн озадаченно сбил набок треух.

— А не двинуть ли к философу Шопенгауэру? — заржал африканец.

— Почему к нему? — я сощурился.

— Нашло на меня озарение! Пусть разрулит. Чувак головастый, сметливый.

 

151.

Кувыркнулись… Пронзили континуум. И видим что? Власы и шерсть на головах и хребте (зебра!) стали дыбом.

Философ сидит за столом с игральными картами в руке. Напротив него, прислонив стальную косу к стене, расположилась матушка Смерть. Джинсовый костюм «с иголочки». Ласковый взгляд. Приветливая ухмылка.

— Россия в огне! — иерихонской трубой взвыл Горбунок.

— Не мешайте, — отмахнулась матушка. — У нас финальная партия.

— Да что же здесь происходит? — поддернул Ваня мотню.

— Игра со Смертью, — усмехнулся Шопенгауэр. — Если выиграю — еще поживу.

— Патологически обожаю переметнуться в картишки, — растолковала партнерша. — Уж больно ставка хороша. Сама жизнь.

— Вот оно что… — гулко сглотнул я.

Смерть сбросила на столешницу черную пику:

— Козырный туз!

Артур повел щуплыми плечами, распушил огромные седые бакенбарды.

— А у меня — джокер.

— Поживи чуток… — матушка встала, взяла косу. Повернулась к нам: — А вы, горемычные, все шляетесь зазря по белу свету?

— Именно! — мотнул кудлатой башкой Горбунок. — Вы бы нам пособили.

— Прибыли ж к Артурке? У него и справляйтесь, — Смерть истончилась, без следа сгинула.

Мы мудрецу всё рассказали в дотошных деталях.

Артур загрустил. Произнес шепотом:

— Моя мамаша в юности упрекала меня в пессимизме. Однако раскиньте мозгами! Миром правят любовь и голод. А приз один для всех — гробовая доска. Без исключений… Для богатых и нищих. Везунчиков и лузеров. Херувимов и уродцев. Ледяной зев могилы.

Горбунок перецокнул копытцами:

— Пусть так… Но шведская семья с содомитским оттенком? Как ее стопорнуть?

Шопенгауэр погладил зебру по толстому боку:

— Только одно. Страх страданий и смерти. Расплата за шведский почин — венерические заболевания, безумие, паралич.

— Хорош же метод! — очумел я. — А нет ли чего-нибудь пограциозней, так сказать, погуманней?

Мастер опустил лохматую голову:

— Увы мне увы…

— И что же, нам всех заражать СПИДом? — гробово взвыл Горбунок.

— Зачем? Главное, посеять в душах ужас.

— Я понял! — Ваня затушил бычок о каблук. — Манипуляция сознанием. Надо замутить ролик о триумфе шведской семьи.

— Вы о чем? — Шопенгауэр взял карту с джокером, понюхал ее, откусил уголок, пожевал. Сплюнул.

— Долго объяснять… — мотнул хвостом африканец. — Только, Ваня, ты брякнул, извини, несусветную чушь. Зачем показывать триумф шведской семьи, когда она уже и так торжествует?

Ваня поднял к потолку прокуренный до черноты указательный палец:

— Подводное течение! Тайный посыл… Иероглиф! Сверху феерия торжества. Внутри же, в ядре, зловещий страх смерти. Причем не мгновенной, а долгой, мучительной. С методичным разрушением всего организма.

 

152.

И вот мы в Москве. По улицам под ручку разгуливают скандинавские семьи. Слышен заздравный смех, смачный звук поцелуев.

Позвонили Абрамкину.

— Все нормалек… — отозвался тот. — Только как бы ускорить процесс? В наличии некая вялость.

Джинн потер ладони:

— Поручите нам снять пропагандистский ролик.

— Поручаю… Только бабок в казне категорически нет. Никто не работает. Мы плотно подсели на нефтяную иглу.

С внутренним ликованием положили трубку.

— Ваня, я только не просек? — заржал Горбунок. — Что значит агитка с подводным течением?

— Контрапункт… 25-й кадр. В 24-х все милуются, а в 25-м — бац! — нос переломленный сифилисом, твердый шанкр, эротоман в смирительной рубашке.

— Байковой? — насторожился я.

— Да какая разница?!

— Где взять бабло? — я зябко поежился.

Джинн крутнулся. В угол комнаты шмякнулся мешок, плотно утрамбованный американской зеленью.

— Не поддельные? — зебра понюхала внезапную кладь.

— Прямо из казначейского банка США. С пыла, с жара…

Звякнули на Мосфильм. Подрядили творческую группу.

Съемки проходили в обстановке сугубой секретности. О 25-м кадре не должна была пронюхать ни одна крыса. Твердый шанкр и проваленный нос объяснили с лисьей хитростью. Мол, это случается с теми, кто не живет по почину содомитской семьи. Все удовлетворенно приняли сию трактовку.

Через неделю — ролик готов.

Сплошь вагины и фаллосы. Одним словом, любовь до гроба.

— А где же ужасы? — заломил бровь прославленный телеведущий Митрофан Урканд, он у нас снимался в заглавной роли.

— Это пойдет во втором пуле, — пояснил Горбунок.

Показали творение президенту Кобылкину, г-же Альпенгольц, отцу Филарету.

— Братья и сестры… — пропел Филарет. — Какие же феноменальные дрожжи бродят в нашем народе!

Абрамкин топнул державной ногой:

— Вы еще здесь? Срочно фильм на экран!

И ролики стали крутить. От Владивостока до Калининграда. Или наоборот. Да, какая разница?!

Поначалу это не произвело никакого действия. Шведские семьи мирно почковались. Тишь да блажь. Потом накатило нечто загадочное.

На связь вышел Абрамкин:

— Я повелел снять ролик с экранов. Полицейские не успевают разнимать шведские семьи. Мордобой с поножовщиной.

Президент нажал на кнопку отбоя.

Через пару скандинавские семьи окончательно распались. Рассыпались и обыкновенные семьи. Даже упоминание о половом акте вызывало судороги.

— Что-то не так… — прошептал Горбунок.

 

153.

Пока мы принимали решение куда двигать, в зале нарисовалась дьяволица Руся. В теннисной юбке и маечке, с ракеткой и желтым мохнатым мячиком в полудетской ладошке.

— Какого черта?! — взвыл Горбунок.

— В Преисподней нет партнеров по теннису. Да и соскучилась… — Русенька с похотливым посылом облизнула губы.

— Мы в теннис решительно не играем, — выдул паровозный клуб дыма Иван. — Не по адресу…

Руся упала в кресло, забросила ножку на ножку, под юбкой аппетитно мелькнули белые трусики.

— Юрик, потрахаться не желаешь? Я вся мокрая.

— Это от тенниса, — побагровел я.

— Помочь вам или как? — дьяволица опять перебросила ножку на ножку.

От воображения юной влажной вагины меня затрясло.

— Помогайте! — грянула копытом о паркет зебра.

— Глупые вы… Смешные… — оскалилась Руся. — Мне вас так жалко.

— Жалость унижает! — Ваня вскочил, энергичными шагами закурсировал по комнате.

— Точно не желаешь оттянуться? — Руся воткнула в мою мотню лазерный взгляд. — В любой позе? В позе миссионера, по-собачьи… По-быстрому, а?

— Разве только орально… — задумался я, фаллос мой тревожно пульсировал.

— Никакого орала! — нахмурилась Руся. — Юрик, не будь эгоистом…

— Родина на краю пропасти, а они об отсосе… — ошалело пробормотал Горбунок.

— Ладно… — потупилась Руся. — Найдутся и покруче партнеры.

Русенька по-монашески зажала юбчонку меж колен. Спазм похоти ее, бедненькую, видимо, отпустил.

— Вам надо отправиться к Максу Горькому.

— Бред! — взвыл африканец.

— Еще один такой комментарий, и я аннигилируюсь.

— Могила! — я приложил палец к губам.

— В России системная ошибка, не так ли?

— Вроде того… — вздохнул я.

— Не вроде того, а точно! А когда вернетесь, перепрограммируйте мозги вертикали власти. Втемяшьте ему в башку: «Человек — это звучит гордо!»

— Мы — венец творенья! — мажорно мотнул хвостом Горбунок.

— Не вы, а гуманоиды, — хмыкнула Руся. — Точнее, мозговитые лысые обезьяны.

Вскочила с кресла (прощально мелькнули лилейные трусики), шагнула в стену, без следа сгинула.

 

154.

Горький стоял на крутом волжском утесе. Широкая блуза легендарного пекаря развевалась на дерзком ветру. На согнутом локте — ворона.

— Буря, скоро грянет буря! — пророчески произнес Максим.

— Что это вы с сорной птицей? — зарыдал Горбунок.

— Это буревестник.

— Кар! — подтвердила пернатая.

Рыжеусое лицо мастера закаменело от вдохновения:

— Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах.

— Пингвины на Волге? — обалдел я. — Кстати, ударение в этом слове надо ставить на втором слоге.

Максим оскалился:

— Именно вы и есть те самые глупые пингвины.

— Отказываюсь проходить по разряду птиц! — зебра боднула башкой. — Я — непарнокопытный. Гляньте в Википедию.

Горький погладил ворону по угольно-черному крылу:

— Только гордый буревестник реет смело и свободно над седой равниной моря.

— Волга это, Волга! — Ваня озадаченно сплюнул.

Максим церемонно, с пернатым другом на локте, будто с ловчим соколом, пошел прочь.

— Добрый же адресок подкинула Руська, — пробормотал я.

— Хотела оттянуться по полной, да ты отказал… — напомнил Горбунок.

Горький свернул в лесок, зашагал по тропинке. Выбрал опушку. Собрал валежник. Чиркнул спичкой.

Мы примостились у огнища.

Зебра попробовала жевать можжевельник, пессимистично скривилась.

Ворона что-то рассеянно склевывала.

Горький достал из голенища сапога литровую бутыль водки, батон колбасы.

— Что за колбаска? — облизнулся джинн, великий охотник до кулинарных новинок.

— Собачья радость, — пояснил Макс. — Из коровьих легких да требухи свинячьей.

Макс откусил, прожевал, сглотнул.

Кусок колбасы кинул вороне.

— Кар! — заорал лже-буревестник.

Мы пригляделись к грядущему классику соцреализма. Глаза его — пусты и бездонны.

Горький приподнял бутылку:

— Вам не предлагаю… Моя доза. Литр! И закусь только мне, да буревестнику.

— Блаженных, конечно, на Руси уважают, — вскочил на резвые ножки Иван. — В честь ихнего идиотизма называют храмы, распевают псалмы.

Совершил магический пируэт.

Очи у Макса вмиг прояснели.

— Где это я? — глубоко вздохнул он.

— У костра… С буревестником, — оскалилась зебра.

— Какой же это буревестник? Это ворона!

— Вы еще бредили каким-то пингвином, — напомнил безжалостный Иван. — Причем, ударение намеренно делали на первом слоге.

Горький поплевал на пальцы, пригладил рыжие усы.

— Это я от безнадеги пекарской жизни. Замешу десятипудовый чан с тестом, кину в печь. А сам валюсь на дерюгу с книжкой. Стендаль, Флобер, Ницше, Шопенгауэр…

— Были у него, — вспомнил Горбунок. — У Шопенгауэра Артурки.

— Живу в параллельном мире… — харкнул в огонь классик.

— Кар! — возмутилась ворона, стала на крыло, скользнула прочь.

 

155.

И мы рассказали Максу о том, как шарахает матушку Русь, будто забубенного забулдыгу. То песни загорланит, то обмочится, то вдруг головой о кремлевскую стену, опять запоет… А теперь вот впала с состояние каталепсии, ужаснувшись недугам.

Обезьяний низкий лоб Горького пошел морщинами:

— Человек — это звучит гордо!

— Это звучит горько! — взвыл Горбунок. — Цитирую Венечку Ерофеева.

— Цель жизни, назначение жизни — только человек, — окающим баском возразил строптивец. — Сквозь дьявольские ловушки он все идет и идет.

— Уж пришел! Дошел до точки, — джинн полемично сморкнулся.

Горький достал из голенища сапога пачку папирос. Из костра взял тлеющий уголек валежника. Чуть не подпалив моржовые усы, закурил.

— Встречался я как-то с цыганским бароном, Зомбой Митичем, — вприщурку глянул на нас зелеными глазами. — Барон мне все объяснил. Человек должен жить в таборе у костра. Под пение молодой цыганки. Города — тлен и морок…

Горбунок порыл копытцем:

— Так вы что же, предлагаете всем русакам двинуть в степь? Амурить цыганок?

— Я говорю фигурально.

— Зря мы сюда прибыли… — я поежился, сырой лесной ветер залез под куртку.

— Революция, нужна революция! — прошептал Макс.

Джинн поковырялся в мохнатом ухе:

— В 1917-м крестьяне одного уезда ощипали барского павлина догола. И тот, окровавленный, метался по разоренному двору. Ощипанный павлин — вот символ любой революции.

— В белом венчике из роз впереди Иисус Христос, — некстати припомнила зебра.

— Во Христа я не верю… — пригорюнился Горький. — Сказка для идиотов.

— Надеетесь в могучую бестию на белом коне? — подначивающе вопросил я.

Максим пустил в мундштук янтарную от никотина слюну.

— Бальзак, Лопе де Вега, Сервантес, Стендаль… Усилия тысяч и тысяч блистательных умов. Вот моя вера!

— Ваша вера в культуру сродни помешательству, — крякнул джинн.

— Полный шизгарес! — прошептал Горбунок.

Макс по-детски заплакал.

— Четвертуйте меня… Повесьте на первой осине… Это мое.

— Дурак думкой богатеет, — сурово пробормотал я.

Горький утер слезы рукавом поварской блузы:

— Мне, впрочем, пора. Нужно замесить ларь теста. Мой вам совет, оживите в русаках веру в культуру. И Россия воскреснет.

Ваня катапультировал бычок щелчком пальца в костер:

— Теперь вы уже не настаиваете на ощипанном павлине революции?

— Скотство начинается с потери памяти.

— Тут я согласен, — боднул Горбунок. — Если читать только Донцову и Акунина, сразу кинешься ощипывать кур. Да кого угодно… Хоть человеков.

— Донцова и Акунин? Не слышал такие фамилии. Из купцов будут? Жиды?

— Мещане! Беллетристы хреновы, — джинн расправил костистые плечи, изготовился к виражу.

 

156.

Вернулись домой. Позвонили обожаемому президенту. И сразу же на всех плазменных экранах (оставшихся после зверских акций Байбакова) радужно замелькал канал «Культура».

Напряженно ждали судьбоносного результата. И он последовал. Вместо Донцовой и Акунина люди с увлечением нырнули в мир гениального текста Льва Толстого и Франца Кафки. Мелодии Шнитке и Сибелиуса смели дебильные песенки Димы Баклана и Мани Пугач. Поп-арт триумфально опустили до самого плинтуса Веласкес, Шишкин и Гойя.

— Жизнь налаживается… — копытцем порыл Горбунок. — Чую победоносное шествие эпохи Просвещения. Русский Ренессанс!

— Я бы не делал столь опрометчивых выводов, — заиграл желваками Иван.

Лица русаков засветились нешуточным вдохновением. В походке появился какой-то кавалеристский подскок. В голосе послышались профессорские модуляции, эдакая интеллектуальная слоистость.

Позвонила г-жа Альпенгольц.

— Господа, вы в курсе, что россияне отказываются плодиться?

— Гибельный эффект 25-го кадра? — пробормотал Иван.

— Это ваших рук дело? — взвизгнула Алина Борисовна. — Все зловещие метаморфозы на Руси только от вас…

С ненавистью шваркнула трубку.

Мы переглянулись.

Вдруг в комнату кубарем влетел огненный голубь. Ударился об пол. Превратился в худенького мужичка, лет за пятьдесят, в простеньких очочках с запредельным количеством диоптрий.

— Вы, собственно, кто? — закашлялся дымом Иван.

Строгий господин, поджав тонкие губы, сел на дырявое кресло, снял очки, протер их фланелевой тряпочкой. Отрекомендовался:

— Космический инквизитор.

— Что за хрень? — белугой взвыл Горбунок.

— Прибыл по поручению межгалактического правительства. А оно крайне обеспокоено событиями на пространстве от Владивостока до Калининграда.

— Цель визита! — зыркнул я исподлобья.

— Аннигиляция… Тотальная… Вдребезги пополам…

— То есть? — попятилась зебра.

— Превращение живой, но, увы, заблудшей материи в вид чистой энергии.

Джинн выпустил из ноздрей два параллельных столба дыма. В строгом соответствии с теорией Лобачевского, они пересеклись.

— Хотите нас уничтожить?

— Можно и так сказать… Очень уж вы космос достали.

— Как знать, может, это и выход… — задумался джинн.

— Ваня, ты чего? — прохрипел я.

— Однако вы должны дать нам шанс… — взвыл Горбунок.

Очки инквизитора свирепо сверкнули:

— Шанса не будет!

Зебра подскочила к инквизитору, щелкнула огромной челюстью:

— Какое вам дело, что у нас на Руси?

— Вас аннигилирую первого, — тонко усмехнулся визитер. — Поверьте, истребление произойдет от чистого сердца. Так сказать, с поющей душой.

— В твоем доме будет играть музыка, да ты ее не услышишь? — пробормотал полосатик.

— Какая еще музыка? — изумился странник.

Не проронив ни слова, джинн крутнулся. Очи его конгениально перевернулись.

Визитер лишь поправил дужку очков:

— Ваш кирзачок отменён. Крутись не крутись…

— Дай-ка я взгляну его столб! — прошептал Горбунок.

Исполнил кармовидческий оборот. Замер соляным столбом.

 

157.

— Чего это? — инквизитор поджал тонкие губы.

— Столба нет… Начисто… — пролепетала зебра.

Ваня утонул в клубах едкого дыма:

— Горбунок, неужели ты утратил чудный дар?

— Спокуха! — космический пришелец по-наполеоновски скрестил руки. — Мы существа другого порядка. Наша карма для выходцев из Африки непроницаема.

По спине моей пробежали ледяные мурашки:

— Одного не пойму, как же вы всех уничтожите под гребенку?

— Какова технология? — вопросительно харкнул джинн в форточку.

Изувер вальяжно откинулся:

— Не волнуйтесь, способов много. Можно устроить на солнце точечный взрыв. Направить радиацию именно на Русь. Или использовать Останкинскую башню. Хотя, согласитесь, она низковата. Славная идея заразить русскую пшеницу заразой «Хи-хи и ха-ха». Она вызовет поголовный приступ смеха, с последующей аннигиляцией. Поверьте, дорогие, способов уйма.

Зебра взъерепенила гриву:

— И кто же станет жить на пространстве от Владивостока до Калининграда?

— Желающих много… Те же индусы. Хотя им не с руки терпеть лютые холода. Подойдут китайцы. Их феерически много, жить им, как бродячим псам, негде.

— Значит, шанса исправить статус-кво вы нам не даете?

— Ни единого…

— Дайте убраться в африканские пампасы? — взмолился Горбунок. — У меня там верная супруга и зебренок. Я же сирота. Подкидыш.

— Вы понесете наказание вместе со всеми.

— Ну, я вас даже и спрашивать не буду, — агрессивно подбоченился джинн. — Крутнусь и… окажусь под бочком ведьмы Бругильды.

— Повторяю, сила кирзача у вас отнята,  — сверкнул стекляшками очков пилигрим. — Это первое, что поручили мне межгалактические старцы.

— Шеф, все пропало! — зарыдал Горбунок, на длинных его ресницах повисли алмазные слезы.

Инквизитор вдруг на всю комнату расхохотался. Так, что истерично зазвенели хрустальные цацки на люстре.

— Пошутил, пошутил!.. — сорвал с себя очки, растер по щекам слезы веселья.

— Как это? — понурилась зебра.

— Что за блядская выходка?! — оторопел джинн.

— Я буду жаловаться в Гаагский трибунал, — пролепетал я зачем-то.

Пришелец усмехнулся:

— В каждой шутке лишь доля шутки. Не прекратите вакханалию, точно аннигилирую!

Инквизитор встал. Грянул об пол. Обратился в огненного голубя. Выпорхнул в форточку.

— Давайте, просто заляжем на дно, — предложил я. — Мало ли как еще все повернется?

— Зомбоящик! — зебра изо всех сил шарахнула копытом телевизор «Витязь» (А я ведь совсем недавно забрал его из ремонта!). — Надо отсканировать, блин, обстановку.

 

158.

Народ упивался ораториями Шнитке и фугами Баха. Любовался полотнами Веласкеса и Айвазовского. Заучивал наизусть «Анну Каренину». Деторождаемость же, увы, сошла на нет. Начисто! То есть, младенцы, кончено, появлялись, с прошлого запаса. Но, в реальном времени, девушки не беременели.

Многие, одурманенные высоким искусством, прибегнули к суициду, дабы присоединиться к большинству культурных мега-звезд.

— И сколько же мы будем лежать на дне? — хрюкнул Горбунок. — Пока все не вымрут?

Тут в зале материализовалась дьяволица Руся. Блистательные 19-ть лет. Томные, широко распахнутые, карие глаза. (В прошлый раз, помнится, они были голубыми.) Наряд девушки из группы поддержки. Белая короткая юбчонка и полупрозрачная блузка. Канареечные кеды с зелеными шнурками. В руках две алых метелки.

— Здравствуйте-пожалуйста… — заиграл джинн желваками.

— Вот не ждали, — гулко сглотнул я.

— Макса Горького вы поняли возмутительно дурно, — ломким детским голоском произнесла Руся. — Надо было пробуждать веру не в культуру, а в хомо сапиенса.

— Хрен редьки не слаще, — пробормотал африканец.

— Слаще… — Русенька села на кособокий табурет, широко раскрыла и свела загорелые мускулистые ноги. Заманчиво мелькнули алые трусики. Стринги? Наверно…

— Зачем к нам? — Горбунок грянул копытцем о грязный паркет.

— Подсказать кандидатуру-верняк.

— Опять загнете поганку? — поморщился Ваня.

— Говорю же, абсолютный верняк. Правда, за это Юрочка мне должен оказать кое-какую услугу.

— Трах злоебучий?! — взвыл африканец.

— Именно… У господина Козлова выходит это отменно. Синхронность фамилии. Рогатые козлы, откройте любую энциклопедию, в любви столь же яростны и неутомимы.

В паху у меня разлилось тревожное томление. А фаллос почему-то молчал. Не принимал монументальной формы.

— Милая барышня, — губы мои от смутных предчувствий слегка затряслись, — Россия ведь, к бабке не ходи, на краю пропасти?

— Ага! Градус наших с тобой чувств зашкалит. Закон контрапункта, — Русенька подскочила ко мне, дотронулась до ширинки летучими пальцами. — Ну, ты готов, ковбой?

Красноголовый мой жеребец наполнился ликующей силой. Закусил, так сказать, удила. Готов был броситься в бой изо всех сухожилий.

— Встань и иди! — напутствовал меня джинн. — Может, дьяволица не врет.

— Хотя шанс невелик… — страдальчески прохрипела зебра.

В Перовской квартиренке у нас две комнаты. Есть где уединиться. Второе помещение махонькое, вроде кладовки. И в нем свалено всякое старье, жуткий хлам… Деревянная лошадка-каталка с хвостом из мочала. Старозаветный огромный чемодан с вывернутым медным замком. Треснутый плафон рожковой люстры. Ветхий персидский ковер, завернутый туго в рулон. Боксерские перчатки на рогатой вешалке.

Весь этот хаос Руся мгновенно оценила прищуренным оком:

— Что ж… Очень мило. Гибель Помпеи. Развалины Трои. Закон контрапункта!

— Гляди, здесь есть деревянная лошадка с хвостом из мочала. На ней я самозабвенно катался в пятилетнем возрасте.

— Вот с нее и начнем…

— То есть?

Руся повернулась ко мне задком. Откинула белую юбку. Перешагнула мускулистыми ножками через трусики. (Точно, стринги!) Взялась за обшарпанную голову лошадки. Зазывно отклячилась.

О, такой влекущей попки я уж давно не видал!

Зиппер ширинки рванул люто.

 

159.

— Ой, я вся теку… — ломким голоском произнесла Русенька. — Только начинай все потихоньку. Не сразу переходи в стадию злоебучести.

— Яволь, цыпка!

Фрикции мои были медлительны и протяжны. Прикид барышни из группы поддержки здорово меня заводил. Особенно две алые метелочки. Кажется, они называются пипидастрами. Руся их крест-накрест положила перед собой на пол.

Ворота рая исподволь открывались. Я схватил русую копну дьяволицы, жестко потянул к себе.

— Без злоебучести! — повернулась ко мне конопатая мордашка.

Я замедлил поступательно-возвратное движение. Чуть приотпустил волосы. Однако мой жеребец продолжал ликовать, предчувствуя тучную ниву.

Руся вильнула попкой. Томно застонала. Резко качнулась назад, насаживаясь на жезл любви.

Тут со мной произошла сказочная метаморфоза. Удары мои приобрели кабанью мощь. Пальцы обхватили Русино горло. Какая шелковистая кожа!

Живоносная влага наполнила муды, готовые к вулканическому извержению.

— Переходи к злоебучести! — кратко приказала Руся.

Я шлепнул по попке раз и другой.

Жопка порозовела.

Нет, господа, вы как хотите!

Кто-то утверждает, что в этом прослеживаются гомосексуальные поползновения.

Врете!

Это не так.

— Отымей меня, как последнюю суку, — ломким голоском попросила Русенька.

Рука моя скользнула под нежный животик. Наткнулась на густую шерсть. Вот и устричная расщелина. Бугорок страсти. Я потер его, потянул.

— Только не оторви, — хохотнула напарница.

Эй, поборники монашеского целомудрия, кто-нибудь из вас ведает, что есть половой акт? Бегство от смерти? Торжество нарождающейся жизни? Что-то еще?

Нет ответа…

Руся вывернулась. Легла на пол. Голову положила на чемодан с отбитым медным замком. Подтянула к себе за колени, широко раскинула юные мускулистые ноги.

— Теперь так!

И я возложил ее ноги на плечи. Мелькнули канареечные кеды с зелеными шнурками. Но что шнурки?! Тлен! Такой восхитительной распахнутой вагины я еще ни разу не видел. Перламутрово-розовая. Клитор созрел, надулся, как июльская земляника.

Фрикции мои приобрели силу громовержца Зевса. Пальцы ласкали крепкую грудь с твердыми сосками. Через меня будто пропустили высоковольтную линию. Амурная влага, тугая и вязкая, ударила могучим фонтаном.

Я впился в Русенькины губы поцелуем.

Так мохнатый шмель впивается душистый хмель.

Так в летний полдень на опушке под кукование кукушки…

Впрочем, довольно рифм и сравнений!

 

160.

Когда мы вышли их захламленной обители страсти, друзья во все очи глядели на нас.

— Я всё слышал… — понурился Горбунок.

Джинн яростно курил «Беломор»:

— Как я соскучился по ведьме Бругильде!

Руся села на драное кресло. Перекинула ножки. На юное колено положила пару алых пипидастр.

— Господа, вот вам мое заветное слово — Чарльз Дарвин.

— Да были уже! — взбеленилась зебра.

Ваня из пары ноздрей выпустил терпкий дымок:

— Итог плачевный…

Русенька усмехнулась, поправила острые грудки. Соски оттягивали тонкую ткань.

— Вы его, друзья, застали не в той стадии. А вам надо застигнуть его у гробового входа.

— И что же он нам скажет? — порыл африканец копытцем.

— Услышите…

Русенька резко стала. Провела алой метелкой по моей щеке.

Фаллос мой сразу воскрес, встрепенулся.

— Буду время от времени тебя навещать, мой козленок! — растворилась в дымном (Ванин табак) пространстве.

В квартиренке повисла зловещая пауза.

Грянул телефон. На проводе президент Абрамкин.

— Братья и сестры! — взвыл в трубку. — Спасайте Россию!.. Китайцы массово шествуют к нам пешим ходом.

Джинн поперхнулся дымом:

— А как же бравые пограничники?

— Они выступили вслед за китайцами.

— Зачем?

— Гуртовой инстинкт.

Телефон тоскливо дал сигналы отбоя.

— Значит, Дарвин у гробовой доски? — сощурился Ваня. — Что ж… Рискнем.

Натуралист сидел за сосновым столом. Под зеленой лампой раскрыт огромный талмуд.

— А… это вы?! — кивнул нам как стародавним знакомым. — Я вот решил свой труд перечитать. Чую дыхание смерти. Артрит и геморрой скоро утянут в могилу. Хочу бросить прощальный взгляд на дело всей своей жизни.

— И чего? Бросили? — мучительно сглотнул я слюну.

— Всё брехня! Системная ошибка. Я был слеп как крот.

Иван подпер руки в бока. Маленький, страшненький, похожий на павиана:

— Значит, мы произошли не от обезьяны?

— Природу джиннов я не исследовал, — сокрушился натуралист. — Тем более, русских. Говорю исключительно о хомо сапиенсах.

— Так от кого же мы произошли? — раздул полосатые бока Горбунок.

— Именно вы, как и все животные, от человека.

Челюсть зебры грянула об пол.

— С какого бодуна?

Дарвин со смачным звуком закрыл эпохальный труд.

— Человек, как небо и земля, создан Богом. Из-за соударения интересов он стал деградировать. Приобретать скотство. Трус превратился в зайца. Наглый — в козла. Неаккуратный — в чушку, то бишь, в кабанчика.

— Что-то вы, батенька, не то мелите… — я с хрустом почесал под мышкой. — Животные и всякие гады морские созданы Богом. Вспомните Змея, искусившего Еву.

— Байки для малолеток. Всевышний создал только хомо сапиенсов по своему образу и подобию. Зачем ему создавать каких-то морских гадов? Окститесь!

Горбунок смятенно понюхал книгу натуралиста, чихнул.

— Вы решили переписать свой эпохальный труд?

Дарвин тяжко вздохнул:

— Не успею… Перепишут потомки.

Джинн затушил бычок о каблук кирзача.

— А ведь прибыли мы к вам за магистральным советом.

— С подачи жительницы инфернальных сфер, — подхватил Горбунок. — Бабы, надо заметить, на редкость коварной и страсть похотливой. Юрик не даст соврать.

 

161.

И мы все поведали. Дарвин, то хмурился, то озорно смеялся. Потом смахнул слезы, зорко на нас глянул.

— Что же еще можно ждать от лысых обезьян?

Горбунок грянул копытцем об пол:

— Макаки хоть размножаются. Им не до идеологий!

— Надо вернуться к инстинктам. Интеллект сушит, дробит человечью субстанцию. Инстинкт возвращает к самим себе.

— Был такой отъявленный мерзавец, — пыхнул дымком джинн, — сподручный Гитлера, Иаохим Риббентроп, тот говорил: «При слове культура, я хватаюсь за пистолет».

— Правильно говорил, — Дарвин брезгливо отодвинул от себя труд о происхождении видов. — Инстинкт всегда искренен. Разум, с его культурой, прожженный лжец.

— Так что же нам делать? — обалдел я.

— Напомнить людям правдивую жизнь зоологических тварей.

— Есть у нас такая передача, «В мире животных», — зебра мотнула хвостом. — Еноты всякие, крокодилы, буйволы…

— Вот-вот! Сделайте упор на функцию размножения. И через каких-нибудь полста лет переплюнете по численности индусов с китайцами.

Ваня раздавил бычок:

— Заметано!

— Мой вам прощальный совет, — Дарвин встал, маленький и худенький, хрустнул старческими плечами. — Не мешайте инстинкту! Кое-что может пугать. Потом все устаканится.

— Значит, и я произошел от человека? — запрял ушами Горбунок. — Как же я стал на четыре точки? Откуда взялись полоски? Способность, как же без нее, ржать?

— Мир полон загадок, — усмехнулся Чарльз.

— Я бы хотел произойти от лошади. Богатырки. А то я мал и горбат. Экая гадость!

— А почему я ни в кого не превращаюсь? — озарило меня. — Ни в коршуна, ни в енота, ни даже в мокрицу?

— В мокрицу я могу превратить… — коварно усмехнулся Иван.

Я заиграл желваками.

— Почему не превращаетесь в коршуна? — загрустил Дарвин. — Судя по вашей природе, вы ближе к кролику. Неутомимый в сексуальных ристалищах.

Джинн крутнулся.

 

162.

Дома позвонили президенту РФ. Посоветовали по всем каналам ТВ крутить нон-стоп «В мире животных». С отчетливым посылом на размножение.

— Да ради бога! — отреагировал Абрамкин. — Какая же я блистательная верхушка вертикали, если все вымрут?

На голубых экранах тотчас замелькали ястребы, ягуары, вальдшнепы, гиены, барсуки, скунсы, хомяки… И спаривались они с ураганной скоростью. Была зачем-то продемонстрирована даже чета трехсотлетних гигантских черепах в острова Борнео, соитие происходило в медитативном самозабвении, в глубочайшем трансе, медленно и степенно.

— Все животные произошли от нас, от хомо сапиенсов, — то и дело вещал брыластый диктор баритональным басом.

Горбунок, не отрываясь, таращился в зомбоящик:

— Как же это здорово… Спариваться…

— Где моя ведьмочка Бругильда? — подхватил джинн. — Моя инфернальная краля? Она ведь на зубок знает 1001 позу Камасутры.

Результатов же от демонстрации зверской половой вакханалии, увы, не последовало. ВЦИОМ упрямо констатировал вымирание.

Позвонил просветленный гуру, Кобылкин Егор Исаевич.

— Может, випы должны дать почин? Скотина не убеждает?

— Уточните! — взвыл Горбунок.

— Пусть президент РФ совершит соитие на Лобном месте. Так сказать, при свете рампы, в публичных лучах софитов.

— С кем совершит? — поперхнулся джинн дымом.

— С той же Алиной Альпенгольц. Пресс-секретарем.

— Она же больше по оральной части? — вздыбил я брови.

— Пусть оставит свои хулиганские притязания поймать ртом красноголового жеребца. Для такого судьбоносного действа подойдет только поза «миссионера».

Глянули в окно. Студеный февраль дал передышку. В прогалине туч, в ясной лазури, засияло солнце. Синички празднично запрыгали по веткам липы. Сосульки на карнизах роняли алмазные капли.

— Оттепель… — пробормотал Горбунок.

И тут под балконом раздался женский крик: «Еще! Еще!..»

Выскочили. Зыркнули. А там русый парень (в положении стоя) имеет длинноногую шатенку. Отважно отбросил прочь полость женской барсучьей шубы, ходит поршнем туда и сюда.

— Хочу в позе енота, — взмолилась куколка.

— Жирафья лучше, — прорычал хлопец.

— Мне так мешает эта барсучья шуба!

— А меня — заводит…

В диком смущении, гуськом, эдакой разноцветной гирляндой, удалились с балкона.

Позвонил наш обожаемый президент, Юрий Абрамкин. Голос его вибрировал от восторга.

— Лед тронулся, господа присяжные заседатели!

— Сплюньте, — поморщился джинн.

— Зачем? Лично я сам матерым лисом накинулся на Алинушку Альпенгольц. Взял ее подряд семь раз. Даже не утомился.

— Святые угодники… — прохрипел Горбунок.

— А ведь она предлагала мне оральную симуляцию. Так сказать, симулякр спарки. Я же настоял на позе «Резвящейся чернобурки».

— Лед тронулся… — обморочно пробормотал я.

 

163.

Крики «Давай-давай!» неслись изо всех подворотен. Связались со спецами ВЦИОМа. И просто прибалдели. Женщины, оказывается, на глазах беременели. Причем сплошь двойни и тройни. Одна отчаянная мадам из предместий Брянска зачала сразу дюжину.

— Русь спасена! — сорванным от ликования баском пропел Горбунок.

— Осталось лишь оживить производство… — джинн пытливо сощурился.

Я сжал кулаки:

— Вы будете смеяться, господа, но скотские позы меня не устраивают.

Зебра порыла копытцем:

— Для меня это весьма оскорбительно.

На улицу выходить было страшновато. Повсюду спарка по-скунсьи, по-медвежьи, по-тараканьи… Волосы встают дыбом.

— Вырубайте «В мире животных»! — звякнули мы президенту.

— Яволь… — согласился тот. — Если народится пара миллиардов, как нам их прокормить? Ведь ни хрена не производим. Паралич полный.

На экранах тотчас замерцали духовые оркестры со Штраусом. В перерывах — балет «Щелкунчик».

Горбунок глянул в окно, констатировал:

— Соратники! Тайфун размножения сошел на нет. На улице пусто.

Только отважились выйти, глотнуть свежий воздух, как на пороге нарисовался подрывник Байбаков.

— И что вы об этом думаете? — стрельнул в нас лазерным взглядом. — То монашеский столбняк, то блядская вакханалия?

— Ситуация под контролем, — нахмурился я.

— Под контролем? — Тимурка оттолкнул меня с прохода щуплым плечом. — Фабрики и заводы ржавеют. Тучные нивы зарастают чертополохом и крапивой…

— Зато у нас нефтеносные недра, — потупился Горбунок. — И балетные прыгуны — ничего. С гульфиками.

— Да и тут производительность в разы ниже, чем на Западе. Прыгуны сигают недостаточно высоко. Нефть качаем абы как, наобум Лазаря.

Байбаков горделиво прошествовал в зал. Упал в драное кресло.

— Беда, господа… Ой, беда!

Ваня, как вулкан, окутался паровозным дымом.

— Теперь вы, конечно, раздумываете, кого бы взорвать?

— Да! К вам пришел за советом.

Я обнял бесноватого однокашника:

— Бросай ты это поганое ремесло.

— Закатитесь куда-нибудь на Волгу, — подхватила зебра. — Ловите на красного дождевого червя пескарей и ершей. На блесну прожорливых щук и полосатых окуней.

— Совсем сбрендили?

— Вовсе нет, —  сощурился джинн. — Выйдите по зорьке с бамбуковой удочкой наперевес. Где-то кукует иволга. Токует дятел. Славно! Красота божья…

— Блаженные… — решительно встал Байбаков.

— Куда? — взвыли мы в три глотки.

Тимурушка поправил рюкзачок с пластитом, молча вышел.

 

164.

Повисла гнетущая мхатовская пауза.

— Перемен! Мы ждем перемен! — тихонько пропел Горбунок.

Джинн скосился на друга:

— Месье, постарайтесь сохранить свой скудный разум.

Совершили вылазку на улицу. Повсюду запустение, хаос. Физиономии носят несомненный отпечаток балета «Щелкунчик». Вернее, походят на самого Щелкунчика. Некая одеревенелость с каменными челюстями для колки орехов.

— Если так и дальше пойдет, — пробормотал я, — то космический инквизитор аннигилирует всех к чертовой бабушке.

— Перемен! Мы ждем перемен! — упрямо повторил Горбунок.

— Похоже, парень слегка повредился, — почесал джинн задницу. — Надо куда-то лететь. Куда?

— К великим страдальцам… — напомнил я Ване.

Кудесник вытряхнул из мятой пачки папиросину:

— Только из наших манипуляций сознанием русаков толком ничего не выходит.

Ноги нас сами собой привели к Кремлю. В небушке ласково сверкнули рубиновые звезды. У Лобного места ветер перекатывал коробку попкорна. На куполе храма Василия Блаженного с душевным надрывом ярилась ворона.

Джинн пыхнул едким дымком:

— Я как-то глядел «В мире животных». Узнал почему при Кремле есть специальная сокольничья служба.

— И почему же? — прошептал Горбунок. Козырное место Руси вернуло его в норму. Взгляд просветлел. Хвост давал отмашку в ритме престо.

— Оказывается, вороны повально страдают геморроем. А золото способно вылечить их зад. Как-то они просекли. Вот и стали скатываться на анусах с золотых куполов. Обдирают к чёрту!

— Анусы? — напыжился Горбунок.

— Сусальное золото. Поэтому и призвали на службу соколов. Они ворон, по неизвестной науке причине, ненавидят люто.

Ворона гулко каркнула, скатилась с храма.

— Где же пресловутые соколы? — вскричал я и чуть не спланировал носом в землю. Обо что-то споткнулся. Глянул вниз. С бутылкой «Агдама» в руках возлежал Ерофей Мафусаилов. На морде ухмылка неземного блаженства.

Пиит замычал, сел, приговорил портвешок до дна.

— Чего валяешься на брусчатке? — заржал африканец. — Прямо у Спасских ворот… Позоришь Россию.

Мафусаилов всхлипнул:

— Пропала родина. Сгубили ее басурмане.

— Какие еще басурмане?

— Да, вы!

Я по-гусарски выпятил грудь:

— Окстись, однокашник… Я — плоть от плоти народа. Истинный русак.

— А Горбунок с джинном? — замигал васильковыми глазками Ерофей.

— Я, конечно, из Африки, — попятилась зебра. — Однако духом я русский, несмотря на полоски и горб.

— Вы, чародей?

— Я субстанция космическая… Так сказать, дух изгнанья. Парю над грешною землей. Да и не должен я вам давать отчет. Идите нафиг!

 

165.

В Перово я попросил друзей меня не беспокоить, улегся на тахту. Психика отказывалась принимать отвязанный бред текущих событий.

Я ждал кошмара, сон же привиделся диво дивный.

Пригрезилась сытая и цивилизованная Русь. Никто не пьет и ни курит. Все в каких-то розовых полупрозрачных хитонах. Ударно трудятся. Дело у каждого по душе. Так джинн, например, демонстрирует фокусы в цирке на Цветном бульваре. Горбунок катает в золотой карете детвору на Баррикадной. Я читаю нимфеткам МГУ лекцию «Популярная сексопатология».

И никто в отечестве не бузит. Подрывник Тимур Байбаков возглавляет концерн по производству мирных петард. Ерофей Мафусаилов — директор завода безалкогольных игристых вин. Развратница Алина Альпенгольц, с ее оральной дипломатией, ушла в Оптину пустынь, приняла постриг монашки-молчальницы, кушает акрид под ключевую воду. Юленька Мафусаилова сменила пол, с триумфом победила на таиландском конкурсе трансвеститов. Гуру Егор Кобылкин искрометно прокомментировал Библию и Коран. Павел Наполеонович Брюхатый все награбленное вложил в основание народного банка, стал направо и налево раздавать беспроцентные ссуды. Митрофан Урканд, ТВ-ведущий хай-класса, стал безвозмездно выгуливать дюжину мопсов богатенькой леди.

Тишь. Красота. Благолепие. То есть, нирвана.

Никто не харкает, не блюет. По углам не увидишь спаривающихся. Алконавты в позе горниста не лупят водяру. Я же все читаю и читаю лекции, любуюсь точеными ножками студенток сквозь полупрозрачные юбки. Ах, как они хороши! Переспал бы со всеми. Однако, нельзя… Надо блюсти реноме профессора.

Потом у меня в разгоряченном мозгу вспыхивает сцена прощания с джинном и Горбунком. Ваня, получив расчет в цирке, уезжает к Бругильде, в Сеуту. Горбунок отправляется в Африку, к супружнице и полосатому наследнику. Сцена на вокзале. Трогательно плачут даже матушка Смерть (стальная коса посверкивает на плече) и 19-ти летняя дьяволица Русенька с зазывно торчащими грудками.

Пробуждение оказалось ужасным.

Джинн во все легкие шмалил «Беломор». Горбунок тупо дожирал герань на подоконнике. В стекло форточки настырно билась отощавшая за зиму муха.

— Никак ты видел райские сны? — сквозь паровозный дым усмехнулся Иванко.

— Сны о чем-то большем… — насмешливо пропела зебра.

— Лучше бы и не просыпаться, — нахмурился я.

— Это к матушке Смерти, — оскалился Ваня. — Она величайший специалист именно по таким снам.

— Да-да, ко мне, — услышали мы за нашими спинами голос со стальными вибрациями.

Оглянулись. Из кухни вышагнула матушка Смерть. Строгий джинсовый костюм от Диора. Белые кроссовки с яично-желтыми шнурками от Кардена. Русые волосы вокруг черепка уложены крендельком, а ля Юлия Тимошенко.

— С добрым утром, тетя Хая… — поперхнулся джинн дымом.

Я протер закисшие спросонья глаза. Нервно зевнул.

Смертушка примостилась у меня в ногах. Стала вдруг массировать мне левую стопу.

— Тошно мне за вами наблюдать. И зачем вы послушались эту дебилку, Русеньку?

Ваня затушил бычок о кирзач:

—  Разве она проходит не по вашему ведомству?

— Ее уволили. Слили.

— За что? — сглотнул Горбунок.

— За непотребство и хамство.

 

166.

— Зачем к нам? — спросил я, упиваясь массажем левой ступни.

— Рассказать сказку?

— Мы не младенцы! — фыркнул Горбунок.

— В одном болоте жила старая-престарая жаба, — проигнорировав замечание, принялась за повествование матушка. — И все-то у нее было. И чавкающая зловонная жижа. И толстые комарики с мошками. И континентально умеренный климат. Жаба же впала в состояние глубокой депрессии. Даже прострации. Почти каталепсии.

Ваня обтер треухом лицо:

— Сказка, кто спорит, клёвая. С глубочайшим подтекстом. Подводным течением. Только зачем?

— Не встревайте!

— Пардон.

— И вот как-то к жабе в гости пришел молодой енот. Шкурка переливается, глазки посверкивают, будто дразнят судьбу. Поведала жаба о своем горюшке. А он ей и говорит: «Иди в город. И баллотируйся в президенты». И что вы думаете? Жаба-таки стала президентом. Прикупила золотые прииски. И такую тогда почуяла тоску-кручину, что пошла да и утопилась в своем же болоте.

— Всё? — поперхнулся джинн дымом.

— А то? Катарсис!

— Так что же, пусть всё идет, как идет? — озадаченно махнул метелкой хвоста Горбунок.

— Россия пока еще не нашла свой путь. Вот и мечется от одного чужого болота к другому. Вы же выступаете в роли енота-провокатора с блескучей шерстью. Толкаете к пропасти.

— Так что делать? — гулко сглотнул я.

— Найти на исторической линейке континуума фартовую личность. Довольно шляться по лузерам и страдальцам.

— Фамилия?! — дым у Вани, казалось, повалил из ушей.

— Философ Платон.

— Разве он счастливец? — зебра перебрала копытцами.

— А то! Не был рабом. Не отравлен цикутой.

— Джокер… — почесал я затылок.

— Только обрисуйте ему скрупулезно ситуацию. Платон вам все сам растолкует, — матушка перестала мне массировать стопу. Взяла гладко отшлифованное древко косы. Изготовилась к инфернальной аннигиляции. — Будьте предельно честны. Поймите, наконец, если больной приходит к врачу с гангреной ноги, а жалуется на перманентный геморрой, рецепт может быть не совсем точным.

— А правую стопу? — нахмурился я.

— Что правую?

— Левую помассировали. Не буду же я скакать на одной?

— Найдешь себе другую молодку… — Смертушка сверкнула жалом косы, без следа сгинула.

Ваня вскочил, скрипнул кирзачами.

 

167.

— Погоди, Ванек… — положил я руку на плечо приятеля. — Давай-ка серьезно подойдем к делу.

— Как скажешь, — посуровел джинн.

— Надрай-ка пока черной ваксой свои сапоги. Почисть зубы. Я же Горбунку заплету в хвост алую ленту.

— Я — мужик! — гневно топнул копытцем африканец. — Мне подошла бы матросская пулеметная лента через спину и брюхо.

— Никакого насилия… — нахмурился я.

Словом, к Платону мы прибыли в наилучшем виде. Ванины сапоги ярились на солнце. Зубы его отбрасывали «зайчики».

— А… Русаки… — кивнул нам Платон.

Пригляделись к философу. Он в боксерской раскоряке наносил сокрушительные удары по ветке пальмы.

— Готовлюсь к Олимпийским играм, — пояснил философ. — Я уж дважды чемпион. Хочу — трижды.

— В каком виде спорта? — Ваня выбил из пачки беломорину. — Хоккей на траве? Домино? Керлинг?

— Микс из борьбы и бокса. Платон — мое прозвище. То бишь, широкоплечий. Вы не находите, что я похожу на медведя?

— Вылитый! — зебра запряла ушами.

— Довольно дрыгаться, — философ сел на замшелую кочку. — Рассказывайте…

И мы поведали мудрецу о вакханалии страсти и покойницкого анабиоза, кои волнообразно терзают матушку Русь.

— Дайте-ка! — Платон взял у Вани папиросину, затянулся во всю грудную клетку. Сплюнул. — Экая гадость!

— Сам мучаюсь…

— Знаете суть моего учения?

— Вечные идеи! — запрял ушами африканец. — Мол, реальны только они. Все остальное — мираж, видимость, морок.

— Молодец! — залучился добрыми морщинками Платоша. — Теперь слушайте. Есть три ступени развития общества. Автократия, олигархия, демократия. У вас же на Руси свалка всех госформаций. Эклектика. Добейтесь одной. Заживете как падишахи.

— Как добиться-то… — исподлобья зыркнул Иван.

— А вот это уже ваши проблемы. Хорошо бы придумать какое-то чудо. Внезапную напасть. И вы в роли героев, избавителей нации.

— Как-то джинн уже одолел виртуального дракона Гошу, — проблеял Горбунок. — Не пособило…

— Виртуального? — Платон повел борцовским плечом.

— Типа голографии, — сощурился я. — Смоделированной умной машиной. Компом.

— Ни хрена не пойму, — поморщился Платон.

— То бишь, симулякр, видимость.

— Ага! А вам надобен враг из кожи и плоти… С кровью!

— Да где мы его найдем? — взвыли мы сразу в три глотки.

— Вы же мужики. Думайте!

 

168.

Вернулись в столицу. Ванины кирзачи присыпаны греческой красноватой пылью. Наши зубы с зеброй заросли с афинским кариесом. Глянули в зомбоящик. Всё как всегда. Свинцовая безнадега. Заунывная скука.

Проведение само пошло нам на встречу. Американцы, эти вечные наши противники, ненавидящие нас до эпилептического припадка, скинули с парашютом десятисаженную обезьяну-мутанта, Кинг-Конга.

Мы прилипли к экрану.

Кинг-Конг безумствовал во всю ширь своей подлой обезьяньей души. Сокрушил хрустальные витрины бутиков в Охотном ряду. Переворачивал кузова, а потом грыз шины дорогостоящим «Бентли» и «Альфа-Ромео» подле Минэкономики. Задирал юбки школьницам и монашкам.

Я предвкушающе потер ладони:

— Ваня, это такой шанс! Иди, друг мой ситный, совершай свои молодецкие подвиги.

Джинн завалился в сапогах на тахту. До хруста всех косточек потянулся.

— Не-ка! Пусть обезьянье безумство достигнет высшего градуса. А все русаки возопиют. Тогда только я и выйду на тропу брани. Двинусь на ратные подвиги.

Позвонил Юрий Абрамкин, наш обожаемый. Язык его от ужаса заплетался.

— Братья и сестры! Укокошьте макаку.

— Не время… — отреагировал Ваня.

— Ага. Опосля сотрите с лица земли и всю Америку, — взвизгнул Абрамкин.

— Геополитическими маневрами не занимаемся, — Горбунок попятился.

— Сволочи вы… Гниды песьи… Полосатые и без полос.

— Напрасно ругаетесь, — джинн осклабился. — Именно десятисаженный орангутанг приведет русаков в чувство. Тогда и Америка нам не помеха.

Президент в сердцах шваркнул трубку.

— У Абрамкина кризис среднего возраста… — нахмурился я.

— Критические дни, — поддержала меня зебра.

Кинг-Конг буйствовал все свирепей. Громил ночные клубы. Прошелся огненным колесом по Государственной Думе. Растоптал волосатыми ногами вертолет политически благонадежного олигарха.

— Интересно получается… — Ваня медитативно посасывал «Беломор». — Действия орангутанга-мутанта имеют социальной вектор. Ведь ни в одной стране нет такого расслоения на богатых и бедных. Он, типа, Зорро. Точнее Робин Гуда.

— А зачем же он задирает юбки монашкам и школьницам? — прохрипел Горбунок.

— И на старуху бывает проруха…

Кинг-Конг, меж тем, прогулялся по зубчикам московского Кремля. Покатался на золотых стрелках курантов Спасской башни. В конце же концов, принялся с энтузиазмом отламывать рубиновую звезду с оной же башни.

— Это уже покушение на вековечные символы! — по-гусарски раздул грудь Иван. — Пора укоротить мартышку.

 

169.

Прибыли на место орангутаньего злодеяния.

Толпа русаков запрудила Красную площадь, наслаждаясь сумасбродством волосатого парашютиста.

— А мне Микки нравится, — задорно выкрикнула девчурка с огромным красным бантом. Она посасывала леденцового петушка. В данный момент, откусывала ему голову.

— Всё забава простому люду, — поддержала ее баба, перевязанная пушистым оренбургским платком. — Не только же жрать водяру да пиво?

В диалог встрял мужик в зипуне, с засунутым за пояс топориком лесоруба.

— Абрамкин от страха уж, верно, обделался.

Джинн покрутил шеей:

— Они явно не ждут моих ратных подвигов…

И тут Кинг-Конг таки отломил рубиновую звезду. Шандарахнул о Лобное место. Звезда разлетелась в алые брызги.

Народ загудел. Девочка без остатка проглотила петушка на палочке.

Свистнул на брусчатке магический кирзачок.

Над Кинг-Конгом зависли три вертолета. Они накинули на тело заморского гостя нейлоновую сеть. Орангутанг заорал нечеловеческим голосом. Летунам же всё было по барабану. Они подняли обезьяну, понесли ее прочь.

Русаки замерли с распахнутыми ртами.

Джинн медитативно медленно выбил из пачки беломорину. С наслаждением затянулся.

— Доставят в зоопарк, на Баррикадную..

— Хочу в зоопарк! — баба с замотанной поясницей метнулась к метро.

— Я ее топором на куски! — рванул за бабой таежный дровосек.

— Не дам погубить милую Микки… — прыснула за бабой и обезьяньим киллером девчушка с проглоченным петушком.

— Никто не оценил твой подвиг… — сокрушился я.

— Я должен был себя пиарить, что ли? — Иван ощетинил брови. — Мол, братья и сестры, сейчас я буду совершать свои боевые подвиги.

Вместе с электоратом было устремились к Баррикадной. Потом плюнули. Вернулись в Перово.

Вы будете смеяться, а судьба России выдала-таки фартовый крен.

Американский ублюдок вернул всем разум.

Зоопарк делал фантастические сборы, конкурируя по наполнению госбюджета с нефтяниками и газовиками.

О волосатом парашютисте снимались документальные и художественные фильмы. В Большом театре, впервые за его славную историю, поставили мюзикл «Спасская башня в обезьяньих объятиях». Либретто, понятно, Ерофея Мафусаилова.

И, главное, все сразу же вспомнили о работе. Ожили заводы и фабрики. Заколосились тучные нивы. На заборах повсюду вместо придурошных воробьев сидели, эдакими графьями, жирные индюки.

— Хотели америкашки нам поганку нам завернуть, а, гляди-кась, Эдемом все обернулось, — с ноткой истерики хохотал Горбунок.

Абрамкин, видимо, в каком-то краткосрочном помешательстве, удостоил Кинг-Конга орденом «Заслуги перед Отечеством, 4-й степени».

Орангутанг тотчас проглотил эту награду. Вместе с триколором.

Наше же трио пребывало в состоянии духовного оцепенения. Победа — это, конечно, хорошо. Но все так двусмысленно…

Буйно зашелся дверной звонок.

Приникли к глазку.

В карнавальном прикиде орангутанга стоит Тимур Байбаков. С пресловутым рюкзачком пластита на шерстистой спине.

 

170.

Тимурка пристроил тощий зад на затерханной тахте. Пояснил:

— Мода такая. На обезьянью тематику. Майки с ее изображением, куртки, портфели, даже презервативы… Все как сказились. Кто-то это безумие должен остановить. Иду на Баррикадную, взрывать гниду.

Я обнял Байбакова за тощие плечи:

— Брат мой, пойми! Именно эта гнида с хвостом вывела русаков из каталепсии.

— А  мюзикл «Спасская башня в обезьяньих объятиях»? Он привел меня в бешенство.

— Либретто Ерофея Мафусаилова? — подмигнул джинн.

— Его! И музыка его, подлеца… Или его дочки, Юленьки. А Кобылкин подсуетился и написал психоделический труд «Разбуди в себе орангутанга». На основе мюзикла. То ли наоборот, мюзикл сочинен, исходя из его тезисов. Точно не помню. Короче! Кобылкин опять будет собирать стадионы паствы.

— Ваня, — глянул я на кудесника, — зашвырни Кинг-Конга назад, к американцам.

Внезапно у подъезда грянули бубны и тамтамы. Пронзительно загудели дудки. Подскочили к окну. Высунулись. По улице в орангутаньем прикиде шествовала возбужденная молодежь. Гордо несли растяжку «Обезьяньи объятия — самые крепкие!»

— Что я вам говорил? — Тимурка резко набросил на плечи рюкзачок с пластитом. — Вакханалия только накатывает. Я остановлю ее.

Подрывник кубарем выскочил из квартиры.

Ваня совершил оборот. Кирзач страдальчески скрипнул.

— Аннигилировал макаку? — в четыре ока впились мы в джинна.

— Перенес ее в Пензу.

— Зачем?

— Подальше от Златоглавой. Пока еще туда подрывник доберется. Географическое же перемещение Кинг-Конга только подогреет к нему интерес. А мы сегодня сойдемся с Кобылкиным.

— Пойдем к нему в гости? — я сощурился.

Ваня затушил бычок в кадке с фикусом.

— Сегодня в Большом обезьяний мюзикл. Гуру там будет. Хребтом чую.

 

171.

Действие мюзикла оказалось элегантно простым. К поющим и танцующим ордам людей свалилась с колосников обезьяна. Все в замешательстве. Орангутанг угрюмо молчит. Тогда пришельца всячески начинают задирать. Пинают, обзывают, плюют в него. Наконец, обезьяна не выдерживает и тоже начинает петь и танцевать.

Занавес упал под ураганные аплодисменты.

Мы в ложе, абонированной Ваниным кирзачом, сдержанно похлопали. Я с джинном ладонями. Горбунок, знамо дело, копытцами.

— Минималисты, черти! — ухмыльнулась зебра. — И музыка, типа, Шнитке или Сибелиуса.

— Говно по сравненью с Шопеном, — поморщился Ваня (без курева он явно страдал).

Я тоже скривился. В смокинге, в лаковых штиблетах, а, главное, в бабочке я ощущал себя эдакой жабой в галифе.

Двинули за кулисы. Кобылкин, как идейный вождь, был именно там. Тупо сидел у трюмо. Таращился на свое отражение.

— Здоровеньки булы! — прохрипел Горбунок.

— Опять вы… — обронил гуру.

Ваня с медитативной неспешностью раскурил «Беломор». Произнес прокурорским голосом:

— Егор Исаевич, вы подозреваетесь в развязывании орангутаньей паранойи.

Кобылкин достал из-под трюмо початую бутылку армянского коньяка. Прямо из горла глотнул.

— Россия не может жить без героя. Шерстистый урод — идеальный выбор.

— Экий бред! — я поморщился.

С глубокой печалью Кобылкин глянул на меня:

— Жизнь на Руси чудовищна. Так! Только оголтелый героизм удерживает ее на краю пропасти.

— А музыка ничего… — заметил Горбунок.

Джинн до блеска начистил сапожок о штанину:

— Музыка — я вас умоляю.

Соловьиной трелью зашелся мобила. На воздушном проводе оказался сам президент.

— Целая армия, облаченных в костюмы орангутангов, надвигается на Москву! — со взрыдом произнес он.

— Чего хотят-то? — подавился джинн дымом.

— Называют себя армия Котовского-2. То ли анархисты… То ли адвентисты Седьмого дня… Идеологическая платформа размыта.

— Характер наступления? — взвизгнул я с лютой требовательностью.

— Регулярным нашим войскам отрезают уши.

— Экие игры разума! — распахнул рот Кобылкин.

— Короче… — продолжал Абрамкин. — Одна надежа на вас. То бишь, на кирзач и рихтовку кармы.

— А на меня? — подался вперед Егор Исаевич.

— С вами будут разговаривать пыточные мастера на Лубянке, — президент нажал кнопку отбоя.

Кобылкин схватил пузырь армянского. Махом приговорил до дна. Хладный пот струился по его философскому лбу.

— Радел только о пользе отечества… — пробормотал жалобно.

Ваня сбил набок треух:

— Значит, Котовский нумер два?! Что ж, для прояснения картины надо пока познакомиться с первым.

 

172.

Григория Котовского мы застали за занятием чудным. В белом халате цирюльника он стоял за спиной клиента, брил его наголо. Мурлыкал мотивчик чем-то напоминающий заключительные аккорды обезьяньего мюзикла.

— Что за дела? — фыркнул Горбунок.

— Стричься? Бриться? Подкрутить хвост? — повернулся к нам Григорий Иванович.

— На пару слов? — сощурился джинн.

Котовский присел, используя клиента как живой щит, направил на нас дуло револьвера.

— Вы из охранки?

— Мы — гости из будущего… — прохрипела зебра. — Рихтовщики кармы. Сталкеры к сияющим высокодуховным догматам.

Григорий поднялся.

Клиент отстукивал зубами «Танец саблями».

— Тогда пойдемте, — усмехнулся Котовский. — Только вот этому чувачку хорошо бы отрезать ушки. Чересчур слышал много.

— Я буду нем как глухарь, — прошептал полубритый. — Я ведь агент охранки. Как без ушей?

Григорий Иванович помрачнел:

— Прикрытие парикмахера не канает. Что ж… Идемте.

В дворике, под душно цветущей черемухой, мы Котовскому всё рассказали. О свежеиспеченном Котовском-2, щеголяющем в прикиде орангутанга. О загадочном обычае отрезать уши у бравых регулярных войск.

— Костюм обезьяны одобрить не могу… — сжал чугунные кулаки будущий комбриг. — Русский же бунт от души приветствую. Пусть даже бессмысленный и беспощадный.

— Зачем же приветствуете? — попятилась зебра.

— Пушкин ошибся, —  Григорий Иванович набил махоркой «козью ножку», жадно затянулся. — Знаете, кто был моим любимым героем в детстве? Дубровский! Вот это жизнь! Грабить у жирных харь, всё отдавать исхудалым нищим… Это ли не поэзия? Не триумф духа?

— А уши? — харкнул на дальность Иван.

— Тем, кто позволяет вешать себе лапшу, я сам бы отрезал. Разве не чуете? Скоро грянет буря!

— Именно она вас сметет… — помрачнел я. —  Мы навели справки. Ангелами-хранителями революционной бури станут отморозки. Из банды Япончика. Вас и пришьют. Похоронят с пышностью вождя. Соорудят мавзолей, забальзамируют. Типа, Ленина.

— Я стану мумией? Нет!

— А придется… — хищно оскалился джинн. — Короче, на ваших похоронах будет звучать музыка. Но вы ее не услышите.

— Я же не фараон какой-нибудь? — прыгали губы Григория Ивановича. — Чай, не в Египте?!

— Одно утешение, — повел я плечом. — В далеком будущем, стрижку «под ноль» окрестят аккурат вашим именем.

— Как?

— Под Котовского! — заржал африканец.

Григорий Иванович сгорбился, двинулся прочь. Белый халат цирюльника прощально мелькнул в душистых зарослях черемухи.

— Пора повидать лже-Котовского! — всхрапнул Горбунок. — Поймать, так сказать, кота за яйца.

 

173.

Паче чаяния, вместо разбойничьей шайки Котовского, мы оказались в перовской квартире. Ваня растолковал:

— Сначала надо покумекать с каким месседжем мы явимся к лже-комбригу.

Покумекать не успели.

С красными метелками девочки из группы поддержки из воздуха соткалась дьяволица Руся. Короткая юбчонка. Тонкая майка обтягивает торчащую грудь. Белые кроссовки с золотыми шнурками. Озорно рассмеялась:

— Ой, мальчики, как же я по вам соскучилась!

Я зорко пригляделся к инфернальной девице. Что-то в ее облике меня настораживало. Ах, да! Короткие и выгнутые большие пальцы рук. Такие случаются только у деспотических особ. Фаллос мой было дернулся на короткую юбку, да тут же опал.

Джинн достал из кармана ватника мятую пачку «Беломора». Не закурил, а лишь с наслажденьем понюхал.

— Что же, милая барышня, посоветуете нам на этот раз?

Руся задумчиво мотнула метелкой, выгнула русую бровь:

— Не конфликтуйте со лже-Котовским. Не препятствуйте отрезанию ушей. Станьте при нем деловыми советниками.

Дьяволица перебросила ножку на ножку.

Я хищно глянул под юбку.

Русенька приметила мой взгляд:

— Юрочка, хочешь повеселиться?

— Ты о чем?

— Парень и девка, оркестра не надо.

— Не до веселья ему, — ожесточенно зашмалил джинн. — Не до фрикций. На кону, блин, судьба отечества.

— Вы, Руся, не в моем вкусе, — внятно произнес я.

— А когда ты меня имел в хвост и в гриву, именно так думал? — насупилась конопатая дьяволица.

— Люди  меняются… — резюмировал Горбунок.

— Ты только присмотрись к своим коротким большим пальцам! — взорвался я. — Это ж уродство какое! Признак хамства!

Руся вскочила. Одернула юбку. Как же хороши были ее загорелые точеные ножки…

— Я тебе это припомню, Юрок…

Без следа сгинула.

 

174.

Лысый Котовский-2 сидел в ивовом шалаше спиной к нам. Щуплый. С узкими плечами. Что-то в его виде сзади показалось знакомым. Комбриг нанизывал на бечевку грибы. Пригляделись… Да, это же грибы, а уши! Целая гора перед ним.

— Григорий Иванович! Мы к вам на минутку, — во всю глотку от ужаса взвыл Горбунок.

Комбриг повернулся и оказался… Тимуром Байбаковым. Правда, без привычного рюкзачка с пластитом.

— А, это вы… — взял из груды ушей очередное.

— Что происходит, черт подери? — выпучил я глаза.

— Расхлебываю кашу, кою вы заварили. Это ведь с вашей подачи шерстистый парашютист стал нацгероем?

— Ну, допустим… — джинн передернул небритой щекой. — Объяснитесь, с какого бодуна вы — Котовский?

— Мой любимый герой. Еще в школе ездил к его мавзолею. Поклонялся мощам.

— А почему ухи? — зебра запряла ушами.

Вместе ответа Котовский-Байбаков выхватил из штанов с галифе вороной пистолет, выстрели в потолок.

На пороге тотчас возник Ерофей Мафусаилов. Перетянутый поскрипывающей кожей портупеи, крест-накрест обмотанный пулеметной лентой.

— Позвольте представить, — сощурился Тимур. — Мой ординарец, певец русских степей, Ерофей.

— И он здесь… — опешил я. — Фигаро здесь, Фигаро там.

— Ирония неуместна, — оскалился Котовский-2. — Ерофей сейчас по моему приказу пишет поэму «Гирлянда из ушей». Прочти, товарищ…

Ерофей сделал шаг вперед. Перевернул в припадке вдохновения очи.

 

Отрезанное ухо. Глупое…

Зачем ты слушало бред о Кинг-Конге?

Уж лучше в гирлянде виси.

Потешь взор мудреца.

 

Котовский-2 вальяжно приосанился:

— Типа японских хокку, не так ли?

— Какова твоя цель? — сглотнул я.

— Стать президентом РФ. То есть, полновластным монархом.

— Да были же уже! — взорвался Иван. — В самодержавном упоении хотели даже разнести на куски Спасскую башню. Забыли?

— Вас еще швырнули то ли в Матросскую Тишину, то ли в Кащенко, — безжалостно докрутила зебра.

Байбаков приставил к моему лбу ледяное дуло:

— Пустить вас, что ли, в расход?

— Патронов жалко! — хмыкнул Ерофей.

— Своего однокашника? — обалдел я от эдакой низости.

Горбунок же вытаращил вещие зенки. Нарезал круг. Чуть постоял, отдуваясь боками. Затем второй и третий. Отрапортовал, выпятив грудь:

— Сканирование и рихтовка закончена. Дуплетом!

Бывшие мои однокашники повели себя как-то неадекватно. Взяли друг друга за руки. Поцеловались в губы.

— Ерофеюшка, — нежным, почти девичьим, голосом произнес Тимур Байбаков, — ты давно был в лесу?

— Да-а-авно! — со слезой в голосе, проблеял Мафусаилов.

— Там сейчас всё в медуницах. А как кукует кукушка!

— Ку-ку? Ку-ку?..

— Нет, гораздо поэтичней. С эдаким бархатом. Ку-ку! Ку-ку!..

Друзья удалились.

— Какие еще медуницы? — прохрипел Горбунок. — Сейчас же март? Снег еще не сошел. Кукушка после зимы в глубоком обмороке.

 

175.

Ситуация в Москве переменилась в корне. Никто уж не щегол в прикидах орангутангов. Напротив! Навстречу нам шествовали ликующие гомосексуальные пары. На лицах, понятно, неземное блаженство.

— Такую установку не давал! — прошептал Горбунок.

Ваня трясущимися пальцами раскурил «Беломор»:

— Кто ж знал, что русаков шарахнет именно в эту сторону?

Вышла на связь вертикаль, Юрий Абрамкин:

— Бандформирования Котовского-2 рассеялись. Начисто! Уши регулярной армии никто не стрижет. Главное даже не это…

— Уточните? — джинн яростно сплюнул.

— Каждый осознал подлинную свою сексуальную ориентацию. Я, например, сошелся на короткой ноге с психоделическим гуру, Егором Кобылкиным. Моя пресс-секретарь, Алина Альпенгольц, принялась вить гнездо с Юлькой Мафусаиловой.

— Пропала Россия! — понурился Ваня.

— Она возродилась… — Абрамкин мажорно нажал кнопку отбоя.

И тут в дверь звонок. На пороге отставной алмазодобытчик, лихой казнокрад, Брюхатый Павел Наполеонович. Тощая его физиономия лучезарно светилась.

— Пустите в лоно своей козырной семьи. Только скажу откровенно, с зеброй я еще ни разу не спаривался.

Африканец прихватил незваного гостя за щиколотку.

— Ай, больно! — завизжал Брюхатый. — Разве у вас не семья? Вместе шляетесь по Сыру Времени, едите, спите…

— Горбунок, отпусти дурака. Сам не ведает, что говорит, — положил я ладонь на холку зебры.

Полосатый разжал челюсти.

— Я вам не нравлюсь? — со взрыдом вопросил Брюхатый. — Конечно, я уже старый. Клык недавно выпал. Колол зубами фундук. На лоб надвигается плешь. Однако фаллос…

Поджопниками и подзатыльниками выставили полового гиганта.

В зале было накурено. Я рывком распахнул балконную дверь. Яркое солнце. Косо метет золотистый снежок. Март, бляха-муха! Дворник-таджик тащит к мусорке ржавую кровать.

— Не так уж всё плохо, — глубоко вздохнул дарующий надежду весенний воздух.

И тут увидел Тимура Байбакова и Ерофея Мафусаилова. На головах веночки из подснежников. Стопорнули. Облобызались в губы.

— А мы к вам! — приметил меня Ерофей.

— Благодарить за нечаянное счастье, — подхватил Тимурка. — И пригласить на свое бракосочетание.

— В Мещанском загсе, — приосанился матерый менестрель.

— Идите в жопу! — взревел Горбунок.

— Семь раз на дню туда ходим, — колокольчиком зашелся Байбаков.

— Срочно надо куда-то лететь… — вытаращился джинн. — Кто вернет русакам целомудрие?

— Шопенгауэр, — тихо произнес Горбунок. — Он презирает лысых обезьян, а сам воплощает «золотое сечение».

 

176.

Джинн уж изготовился к виражу, как пред нами соткались из воздуха два чудных видения, ведьма Бругильда и ее клон, Альбина.

— С какого бодуна?! — взвыл Горбунок.

Бругильда бережно поправила торчащую грудь:

— Сердце мое заныло… Что-то у вас не так.

Ваня угрюмо опустил голову:

— Тут такая шняга заварилась. Хоть святых выноси.

И мы гуриям все рассказали. Поведали о вакханалии спарки, вопреки половым вторичным признакам.

— Ваше горе — с полгоря… — облизнулась Альбина.

Бругильда чмокнула джинн в небритую щеку:

— И как это ты сам не догадался?

— Воск у вас есть? — нахмурилась Альбина.

— С прошлого раза остался… — опрометью кинулся я к кладовке. — Вы тогда лепили фигурки незадачливых вип-космонавтов.

— Отлично! Кто у вас, русаков, козырнее всех? — сощурилась Бругильда.

— Президент, конечно, — приосанился я.

— С кем спаривается?

— С психоделическим гуру, Кобылкиным, Егором Исаевичем.

— Ага… Фигурки их уже приходилось лепить. Те же астронавты.

И фурии принялись за дело. Через пяток минут фигурки готовы. Да такие достоверные, живее живых.

— Теперь — внимание, — Бругильда сощурилась. — Ахтунг! Важный вопрос.

— Тишина в студии! — прохрипел Горбунок.

— Кто кому вставляет? Абрамкин Кобылкину? Или Кобылкин Абрамкину?

— А кто его знает… — помертвел я.

— Альковные тайны — за семью печатями, —  сурово подтвердил Ваня.

— Операцию придется повторить в двух антагонистичных позах, — Бругильда поправила волну густых черных волос. — Для первого дубля сделаем президента ведущим. Все-таки именно он, а не психоделический гуру, вертикаль власти.

Одно-два движения, и фаллос Абрамкина оказался в анусе Кобылкина.

— Теперь булавкой? — гулко сглотнул я слюну.

— Ни боже мой… — Альбина достала из сумочки пару пузырьков. С уксусом (100%) и суперклеем.

Капнула на точку соединения брачующихся уксусом. Чуть подождала. Затем на точку соития упала густая капля суперклея.

— Врубайте зомбоящик, — приказала Альбина.

Горбунок шарахнул копытом по пульту.

На экране замелькала передача «В мире олигархов». Перещелкнули каналы. «В мире животных». «В коридорах власти». Привычная муть…

Бругильда вскинула бровь:

— Ошибочка вышла.

Капнула на точку соития растворителем. Разъединила возлюбленных. Тут же спарила их в альтернативной позиции. Т.е., стержневым теперь оказался психоделический гуру. Вновь капля стопроцентного уксуса и суперклея.

Зомбоящик тут же зашелся музыкой Чайковского. Бессмертный балет «Лебединое озеро».

— Ага! Угодили в десяточку! — потерла ладошки Бругильда.

Летуче пробежались по всем каналам. Везде только лебеди в белых пачках. Тощие, испуганные, вне сексуальности. И рядом с ними подпрыгивает мужик в черном костюме сатаны, с огромным гульфиком. Эдакий залихватский ебарь среди фригидных фемин.

Пальчики Альбины прошлись по моей ширинке:

— Теперь мы можем расслабиться.

Я вздрогнул как удара током:

— После всего увиденного, чувствую себя Оптинским старцем.

— Как я рад… — перебрал копытцами Горбунок, он страшно переживал, когда оставался за бортом оргии.

 

177.

По всем каналам замелькала 3-D анимация заставки топовой передачи «911». Явился хищный лик всенародно любимого генспасателя РФ, Еремея Сойгу.

— Весьма прискорбное обстоятельство… — угрюмо произнес он в камеру. — Над блистательной вертикалью власти нависла угроза.

Объектив метнулся на живой бутерброд из Абрамкина и Кобылкина. Президент — в качестве хлеба, фундамента-доминанты. Кобылкин же в роли черной икры, приправленной жгучим перцем.

— Никто не знает, как это произошло, — продолжал вещать г-н Сойгу со зловещими интонациями. — Почему они оказались без одежды и трусов? Почему между вертикалью власти и психоделическим гуру возник такой диковинный, пикантный союз?

Камера крупно наехала на страдальцев.

— Спасите! Help! — прошептал, истомленный внезапной спайкой, президент РФ. — Жжет…

— Суки! — безадресно выругался Кобылкин.

— Приступаем к рассоединению, — скрипнул зубами Сойгу.

Он обхватил Кобылкина за живот. Изо всей силы потянул к себе.

— Мать твою за ногу… — белугой взвыл Абрамкин. — Отправлю на Сахалин, на дыбу…

— Прокляну в десятом поколении, — прохрипел гуру, взявший на себя функции батюшки.

— Дербанутые педики! — забыл себя Сойгу. — Возись тут с вами…

Вербальный посыл генспасателя перебила энергичная заставка 3-D анимации: «911».

— Что вы обо всем этом думаете? — простонал Горбунок.

— Всё по плану, — усмехнулась Бругильда.

Заставка «911», поддержанная обрезками музыкальных фраз из триллеров Спилберга (фильм «Челюсти»), разлетелась на сонм алмазных осколков. Мы вновь увидали пару болезных и хищный профиль Сойгу.

— Приступаем к плану «В» нашей операции, — с мрачным ликованием прохрипел спасатель. — По программе конверсия, в недрах ФСБ, левшами разработан мегарастворитель.

«Бутерброд» мучительно содрогнулся.

— Этот растворитель крайне бережно относится к белковым тканям.

Еремей капнул.

Кобылкин дико заорал, рухнул на пол.

«Бутерброд» распался.

— Всё когда-нибудь заканчивается, — подмигнул в камеру Еремей Сойгу. — Прав был царь Соломон.

Грянула музыка. Мелькнула заставка 3-D анимации. На экране вновь привычные до боли передачи: «В мире животных», «В мире олигархов», «В коридорах власти».

Джинн нервозно закурил «Беломор»:

— И чего?.. Ясно одно, сексконтакт теперь для меня невозможен.

— Для меня тоже… — опустил я буйную голову.

— Ладно. Подберем более удачный момент, — Бругильда взяла свой клон под локоток. Щелкнула пальцами. Ведьмы исчезли.

И тут набатным колоколом зашелся наш телефон. На проводе легендарный губан, пресс-секретарь, Алинушка Альпенгольц.

 

— Огромное вам человеческое спасибо! — на «голубом глазу» пропела Альпенгольц.

— За что же? — сдал Горбунок задом.

— За прекращение оргии. Я, например, теперь голую Юлю Мафусаилову даже не могу видеть. Да и она меня, хвала небесам, тоже.

Телефон дал сигналы отбоя.

Мы перемигнулись.

Тикали дряхлые ходики. Обшарпанный шкаф мерно точил престарелый жучок-короед.

— И что теперь будет? — всплеснул я руками. — Все станут друг от друга шарахаться? Деторождаемость замрет на нуле?

— Как знать… — сосредоточенно шмалил Ваня. — Русская энергетическая машина, под названием «жизнь», непредсказуема, как «черный ящик» сбитого лайнера.

Вышли на улицу. Повсюду пусто. Только дворники-таджики метут асфальт в каком-то яростном исступлении.

— Если это норма, то она ужасна, — пробормотал Горбунок.

Будто для подтверждения его слов, навстречу нам вывернул Ерофей Мафусаилов. В китайском пуховике с оторванным рукавом. В грязной лыжной шапочке. С початой бутылкой «Агдама».

— Спасибо, братцы! — кинулся к нам. — Вы меня из такой пучины порока вытащили… И что я нашел в этом Тимуре Байбакове? Ни кожи, ни рожи. Интеллект на нуле. Да и вообще, мне нравятся бабы. Сисястые. Задастые. С распутным жадным взором.

— Держись, беллетрист! — напутствовал его Горбунок.

— А то! Я сейчас за своего «Гуся-Хрустального-3» засяду.

Классик удалился.

Ваня сосредоточенно выдул дым из пары ноздрей:

— Пока нас только благодарят. По закону жанра, теперь нас должны бить. Быть может, ногами.

На этих зловещих словах мы узрели Тимура Байбакова. На полусогнутых он плелся со своим рюкзачком с пластитом.

— Благодарю, родные… — ласково проверещал он. — Вытащили из такой воронки. И что я нашел в Ерофее? Ни кожи, ни рожи…

— Это мы уже слышали, — оборвала зебра.

— Разве?.. Я же нормальной ориентации. Мне бы только взрывать да взрывать.

— И кого нынче? — упруго заиграл я желваками.

— Гей- и педикоклубы…

Кузнечиком с перебитыми лапками, Тимур удалился.

Ваня раздавил бычок кирзачом. Носатое лицо его закаменело.

— Хотел бы я удалиться в Сеуту, на вечный покой… Да ситуация весьма и весьма двусмысленная.

— Ситуация на редкость двусмысленная, — услышали мы позади мелодичный голос.

Обернулись.

В джинсовой куртке отороченной мехом шиншиллы, в джинсовых брючках с галифе, в белых кроссовках с золотыми шнурками, стоит матушка Смерть. Стальная коса отбрасывает веселые блики.

— Вы-то зачем? — пролепетал я.

— Благодарить, конечно… Русаки, на волне ваших манипуляций, обречены. У властной вертикали будто становой хребет переломлен

—— У нас просто не было выбора, — джинн сощурился.

Смертушка смахнула снег с лавки, села.

— А не холодно вам? — поморщился я. — Лавочка оледенела. Март, всё-таки…

— Я же не теплокровная. Могу кайфовать и на айсберге. Так вот… Кандидатуру вам хочу подсказать, для следующего вояжа.

— И кто же? — вопросили мы трио.

— Шопенгауэр.

— Да мы к нему и так собирались… — взбрыкнула зебра.

 

179.

— Здоровеньки булы! — по-хохлацки взвыл Горбунок.

Хмурый Артур повернулся:

— Что такое?

И мы Шопенгауэру все поведали. О всенародном гей-движении, о дьявольском «бутерброде», о суперклее и растворителе, разработанном в могучих недрах ФСБ.

— Ах, дурачье, дурачье… — вздохнул мудрец. — Лысые обезьяны.

Я бурно сглотнул:

— Из тупика непременно должен быть выход.

Артур постучал по тяжкому фолианту:

— Здесь!

Я попытался прочитать на обложке название. Увы, оно оказалось на латыни.

— Это сказание об Армагеддоне. Надиктованное монахом-пустынником, египтянином Хархесом. Армагеддон, то есть тотальное столкновение сил зла и добра, грядет в начале третьего тысячелетия. Именно у вас, в России.

— Ни хрена себе новость! — застонал Горбунок. — А как же мой полосатый наследник в пампасах?

Философ свел кустистые брови:

— Возьмите этот египетский труд. Издайте его.

Ваня побуревшими от табака пальцами выбил беломорину:

— Зачем?

— У нас уже и так русаки в глубокой прострации, —  поддержал я джинна. — Состояние анабиоза.

Шопенгауэр выскочил из-за стола. Резвым козлом прошелся по комнате:

— Да поймите же! Если смерть рядом, человек обретает крылья свободы. Рождается желание жить в полный накал. Без оглядки. Как в прорубь!

Ваня пыхнул едким дымком:

— Ну, допустим… А как же вы сами… Без книги?

— Я выучил ее наизусть.

— А если в этой книге поклёп и шняга? — иезуитски сощурился я.

— Глядите… Страница 1286-я. Читаю. «Золотошвея Каролина обвинит Шопенгауэра в оскорблении ее чести и достоинства. Суд обяжет философа выплачивать барышне обильную мзду».

У входной двери раздался резкий звук колокольчика.

На пороге вырос гонец в красной ермолке.

— Герр Шопенгауэр, соизвольте выдать очередную мзду Каролине.

Артур выдал курьеру золотой дублон.

— Видали! В книге одна только правда…

Ваня передал фолиант мне. Я крепко его зажал под мышкой.

 

180.

В Москве 21-го века Ваня живенько навертел живую наличность. Мы отдали египетский манускрипт в крутое издательство. И оное, всего за неделю, зашарашило полумиллионный тираж. В обложке из свиной кожи, на веленевой бумаге, с золотым тиснением. Отпускную же цену установили мизерную. Книга легла на прилавки магазинов от Владивостока до Калининграда. Легла… мертво.

Связались с Юрием Абрамкиным. Попросили пособить админресурсом.

Какой там ресурс? чуть не зарыдал абонент в трубку. После демонстрации по зомбоящику «секс-бутерброда», всем на всё наплевать, до едреной, так сказать, фени.

Мы впали в ступор.

Реклама! вдруг перещелкнул копытцами Горбунок. Она же, младенцам известно, двигатель торговли.

Ваня сбил набок треух, тут же нарезал круг.

И на всей бескрайней Руси появились дорожные растяжки и щиты. Надпись одна: «Армагеддон рядом! Узнай свое будущее в книжном».

Замерли в ожидании.

Зебра, от нечего делать, глазела сериалы по ящику. Ваня шмалил «Беломор». Я же разгадывал кроссворды и перечитывал бессмертную «Анну Каренину» (сюжет любопытный).

Позвонили из издательства.

Книга потихоньку пошла. До топовых позиций, увы, пока далеко. Акунина и Донцову, с их микробной плодовитостью, не перешибешь.

Потом на связь с нами вышел губан, точнее, пресс-секретарь Кремля, Алинушка Альпенгольц.

Президент изыскал административный ресурс. Четверговая передача «В коридорах власти» посвящена именно «Армагеддону». Вы приглашаетесь в качестве почетных гостей.

Кто ведущий? запрял ушами Горбунок.

Митрофан Урканд. Кто же еще? А духовным локомотивом назначен психоделический гуру, Егор Кобылкин.

И ему не стыдно показаться пред людьми? поперхнулся джинн дымом.

С какой стати?

Точное время проведения передачи? нахмурился я.

Семнадцатая студия Останкино. 19:00. Пропуска, не волнуйтесь, будут заказаны.

А полосатых и горбатых пустят? прошептал Горбунок.

Охрана предупреждена. Чай, не пристрелят.

До четверга было еще жить да жить. Я достал из шкафа пронафталиненный смокинг. Швырнул его в стиральную машину «Эврика». Джинн стал подшивать измочаленные штанины. Зебра, то и дело, принимала душ Шарко, вертелась перед зеркалом, скептически оценивая полосатый прикид.

Утром в четверг на пороге нашей квартиры вырос отставной алмазодобытчик, Паша Брюхатый с фолиантом «Армагеддона» в руке. Лицо бывшего однокашника подергивала легкая судорога.

Вы эту дрянь притаранили из Сыра Времени?

Горбунок раздул щеки:

Не дрянь… А луч света!

Если всё это правда, я явился к вам… удавиться.

— Веревок не держим, — проворчал джинн. — Мимо кассы!

Паша гулко ударился головой о плинтус. Рухнул в обмороке.

 

181.

Брюхатого отпоили кофе с коньяком. Предложили вместе с нами двигать в останкинскую студию, №17.

И вот мы на жестких пластмассовых креслицах в первом ряду. На просцениум, под бурные аплодисменты, выскакивает ошеломительно прекрасный трехметровый ведущий, Митрофан Урканд. В руках у него толстенный «Армагеддон». Сдержанно раскланялся с публикой.

Дамы и господа! Эта книга четкий водораздел меж прежним гнусным существованием и жизнью нынешней, когда воссияло небо в алмазах.

Алмазы?! выкрикнул алмазодобытчик Паша Брюхатый. А какой смысл? Всем помирать…

Двум смертям не бывать, а одной не миновать, ловко парировал Урканд. Апокалипсис разразится внезапно. Поэтому каждый день надо расценивать, как презент, как маленькую, внеурочную жизнь.

Раздались жидкие аплодисменты. Митрофан нахмурился:

А теперь позвольте пригласить психоделического гуру. Кобылкина, Егора Исаевича. Он вам всё разъяснит. На пальцах.

Исаевич поднялся на подиум эдаким медведем-шатуном. Здоровый, слегка колченогий. В черном концертном смокинге. В лаковых штиблетах. Горло туго стянула серебристая бабочка.

Братья и сестры… задушевно провозгласил он. Наше бытие глупо и бесстыже. Давайте же ее начнем с чистого листа.

Перед Армагеддоном не надышишься, вновь подал голос Брюхатый. Я предлагаю всем в студии коллективно сброситься с Останкинской башни. Согласитесь, господа, на миру и смерть красна.

Паша, сукин сын, помолчи! гневно заржала зебра.

— Мы разве на «ты»? — обалдел Брюхатый.

Коллективное самоубийство? задумался Кобылкин. Звучит заманчиво… Но жизнь за гробовой доской всё же есть. И ад, как без него, в наличии.

Ваня выхватил пачку «Беломора». С вящим удовольствием втянул ноздрями амбре. Курить тут, увы, запрещено ультимативно.

Так что же вы предлагаете конкретно? крякнул джинн.

Наслаждайтесь мгновением. Жемчужными облачками на ясном небе. Бабочкой-капустницей. Юркой мышкой-полевкой. Скоро этого не будет. Совсем…

На просцениуме опять нарисовался рослый гигант, Митрофан Урканд. В руках обшарпанная цыганская гитара.

Дамы и господа! Пока гуру отдышится, я спою вам песню собственного сочинения.

Он перебрал серебряные струны, затянул нежным голосищем:

 

Увидишь ли, друг, барсука или рысь…

Радуйся!

Услышишь ли дивное пение птиц…

Смейся!

Погладишь ли кошку, стерегущую мышь…

Упивайся мгновением!

 

Митрофан ударил ладонью по гулкой деке:

Подпевайте… Есть только миг, за него и держись.

И что вы думаете? Какое-то безумие радости охватило собравшихся. Все обнялись и, широко разевая рты, подхватили:

Есть только миг! За него и держись!

Громче же всех зашелся, конечно, Паша Брюхатый. Он обнял за шею Горбунка. У зебры из чудных очей катились алмазные слезы.

Митрофан отыграл последний аккорд. Прислонил гитару к стене.

А теперь мы попросим продолжить свой блистательный спич, господина Кобылкина.

Нечего сопли жевать! взревела зебра. И так все ясно.

Надо жить… Просто жить! с восторгом подхватил Брюхатый.

 

182.

После этого вечера русаки расправили крылья.

Валяй, что угодно!

Хочешь удить рыбу? Пожалуйста! Желаешь сочинять мажорные оратории? Да сколько угодно! Уединиться в монашеский скит? Разве кто против?

Язык теперь не поворачивался назвать телевизор зомбоящиком. На голубом экране лишь выверенные, жизнеутверждающие новости, скетч-шоу и психоделические ситкомы.

Конгениально телевизионному вещанию менялась и жизнь. Дворники-таджики, например, скопом поступили в МГУ, на факультет философии. А ведь раньше совок да метла. Теперь же Гегель и Кант. Неисповедимы дела твои, Господи!..

Небеса явно шли нам навстречу. Котировки нефти и газа взметнулись на немыслимую высоту. Золотой резерв отчизны с каждым днем увесисто пополнялся. Казна трещала по швам от изобилия.

Полиция больше не отстреливала сограждан как зайцев-русаков. Опять заблистали на иллюминированных подмостках Филя Кроликов, Маня Пугач и Митя Баклан. Ученые Курчатовского центра открыли новый вид энергии из навоза магаданских буйволов. Звездный городок готовился к срочному перелету в другую галактику. Или еще куда дальше.

Похоже, наша Одиссея заканчивается? сыто отрыгнул Горбунок.

Есть только миг. За него и держись! козлиным фальцетом пропел джинн.

Зазвонил телефон. На проводе главный спасатель РФ, Еремей Сойгу.

Дамы и господа! взревел он в трубку. По моему представительству завтра вас наградят бриллиантовыми звездами «Спасители нации».

Довольно нам славы… Дайте уединения, перебрала копытцами зебра. Тем более, и прикалывать некуда. Сплошь полосатая грудь.

Орден на красной подвязке.

Отдайте бриллианты в фонд голодающих, пыхнул дымком Ваня.

Нет голодающих! Откуда им взяться? Колосятся тучные нивы… Чумазые шахтеры, то и дело, ныряют в забой… В коровниках ревут благим матом быки-производители… Коровы плодятся с ураганной скоростью кроликов…

Ваня положил трубку.

Пора убираться восвояси, облизнулся Горбунок. К своему наследнику в жарких пампасах.

Давненько я не занимался, мать ее ети, Камасутрой, задумался джинн.

— А я не лазил по вулканам с серебряным стеком. Не собирал пемзу для ухода за грибковыми пятками.

— Кто может сравниться с крутобедрой Матильдой моей?! — впал в певческий раж Горбунок.

— Я могу сравниться… — услышали мы глуховатый, жестяной голос. В зале как будто запахло жженой пробкой.

Оглянулись. В полутемной прихожей, на коленкоровом пуфике, восседал космический инквизитор.

Ваня затушил бычок в кадке с фикусом:

— Собственно говоря, что вам чего?

— Мне угодно озвучить решение межгалактического правительства. Армагеддон отменяется.

— Как отменяется?

— Почему отменяется?

— С какой, блин, стати?

— Межгалактические отцы довольны всем происходящим. Особенно тучными нивами и буйством уральских быков.

 

183.

Горбунок в оторопи перебрал копытцами:

— Если мы об этом объявим россиянам, всё вернется на круги своя. Унылая, тошнотная шняга.

— Кто вас за язык-то тянет? — инквизитор широко зевнул, выказав пасть с платиновыми коронками.

— А почему в прошлый раз вы явились в образе огненного голубя? Теперь же от вас разит жженой пробкой… — насупился джинн.

— При следующей встрече, так и быть, я шмякнусь вам кирпичом на голову, — хмыкнул пришелец. — Мой принцип: ошеломлять и властвовать.

Я зорко пригляделся к визитеру. В скромном чесучовом костюме. Красный галстук с фальшивым топазом. Желтые ботинки. На макушке почему-то жокейский картуз.

Инквизитор достал из внутреннего кармана матерчатый мешочек. Заправил ноздри нюхательным табачком. Громко чихнул.

— Апчхи! Да, пока все хорошо. Сыто хрюкают жирные свиньи. Русаки не шалят. Быки-производители покрывают парнокопытных дам. Только этот парадиз, увы, ненадолго.

— Объяснитесь… — требовательно мотнула хвостом зебра.

— Армагеддон нельзя ждать слишком долго. Энтропия безумия станет нарастать с каждым днем. Грянут грабежи, насилие, мародерство.

— Какую функцию вы возлагаете на нас? — по-наполеоновски скрестил я руки.

— Донести важную новость: Армагеддон отменяется.

— Когда доносить-то? — взвыли мы в три глотки.

— Пока страна не проскочит точку отката.

— Как это почувствуем? — сипло выдохнул Горбунок.

— Почуете… Не беспокойтесь.

— Позвольте угоститься нюхательным табачком? — галантно улыбнулся Иван.

— Решительно не советую. Одна понюшка вам может стоить жизни. Биологические структуры у нас антагонистичны.

Инквизитор встал. Благородно хрустнули коленные чашечки. Значит, биологическая структура в чем-то схожа.

— Позвольте мне умыть руки? — гость поправил жокейский картуз.

— Ванна — налево! — заржал Горбунок.

— Я говорю фигурально.

Пришелец ударился об пол. Обратился в огненного голубя. С громким хлопаньем крыльев метнулся в форточку.

— А говорил — не любит повторяться, — подмигнул Ваня. — Дежа вю…

— Сорвалась Африка! — простонала зебра.

— Порадей для отчизны… — окрысился джинн.

— Какая она мне отчизна, лысая обезьяна?!

— Мул недоделанный!

— Сам ты мул! Ишак в кирзачах. Верблюд в треухе.

— Полосатый сатана. Горбатый леший…

 

184.

Через пару часов подельники угомонились. Потекла сытая, спокойная, размеренная жизнь. Россия, под крылом Армагеддона, расцветала не по дням, а по часам. Сограждане дышали на разрыв аорты. То бишь, всласть.

Ваня сосредоточенно харкнул в окно:

— Нарастания энтропии напрочь не видно. Набрехал инквизитор.

— Ой, не спеши ты меня хоронить! — от миски пропел Горбунок.

В дверь раздался звонок. На пороге, с полупудовым крестом на груди, духовник президента РФ, отец Филарет.

— Братья и сестры! — медоточиво пропел он.

— Сбавьте пафос, — джинн поморщился.

Филарет прошествовал в зал. Брезгливо оглянулся.

— Тут конюшня, что ли? Полы-то моете?

— Зачем пожаловали! — щелкнул я зубами.

— Армагеддон, сука, дышит в затылок.

— Это вы нам сообщаете? — заржала зебра. — Ждете, верно, слезной истерики?

— На кону, блин, стоит судьба отечества.

Зебра села на пол. Широко расставила полосатые ноги.

— Мы вас внимательно слушаем.

Отец Филарет произнес шепотом:

— Наш обожаемый президент…

— Ни хрена не слышно, — Иван весь утонул в клубах дыма.

— Бомба! Термоядерная! — иерихонской трубой взвыл Филарет.

— Ну? — сглотнул я.

Отец поправил полупудовый крест. Агатовые его глаза блистали как раскаленные угли.

— Президент призвал Байбакова…

— Рюкзачок с пластитом? — горько я усмехнулся.

— Чем вы слушаете? Термоядерный взрыв. Локальный Апокалипсис.

— Где?

— Этого он мне не сказал. Где-то в провинции. Для пробы. А потом — повсюду.

— Однако… зачем?

— Абрамкин мне заявил, мол, лучше конец ужаса, чем ужас без конца… Сами посудите. Блистательная вертикаль потеряла аппетит. В краткие минуты сна ей мерещатся гробовые замшелые доски.

Горбунок запрял ушами:

— Космический инквизитор был прав.

— Вы о ком?

— Батя, проехали…

Филарет встал. Троекратно перекрестил нас.

— Я пойду. Долг гражданина выполнил. Уповаю лишь на ваше непостижимое умение рихтовать столбы и вертеться на кирзаче.

Хлопнула дверь.

Зебра завернула на кухню. Нервически хватанула с миски овёс. Забубнила с плотно набитым ртом.

— Может, дистанционно рихтануть карму Абрамкина?

Джинн затушил бычок в кадке с многострадальным фикусом.

— Термоядерный взрыв — не фунт изюма. Необходимо сойтись с президентом. Так сказать, тет-а-тет.

— На короткой ноге? — уточнил я.

— Именно! — джинн с гиканьем крутнулся.

 

185.

Юрий Абрамкин стоял на коленях в красном углу Овального кабинета. Рядом с ним, на коленях же, соляным столбом застыла пресс-секретарь, Алинушка Альпенгольц. Пред ними, под хрипатой кремлевской кукушкой, висела икона архангела Гавриила с горней трубой.

— Хлопцы, здоровеньки булы! — взвыл Горбунок.

Абрамкин неспешно поднялся, многодумное чело его передернула легкая судорога.

— Опять вы?.. Как же вы мне опостылели.

Г-жа Альпенгольц зашипела кошкой:

— Вели их на ржавую цепь посадить. На кол!

Ваня отточенными движениями выбил из пачки беломорину:

— Что за дикость? Чай не в средневековье.

— Не во времена Иоанна Грозного, — пугливо повел я плечами. Оказаться на колу мне не фартило.

Джинн утонул в клубах терпкого дыма:

— Сразу вас в бородавчатых жаб обратить? Или чуток погодить?

Алина резво вскочила:

— Ах, о чем вы говорите? Скоро мы все превратимся в жухлый пепел истории.

— Не до бородавчатых жаб… — скорбно усмехнулся Юрий Абрамкин. — Не до фауны с флорой.

Горбунок крутнулся. Отрапортовал:

— Карма чернее черного. Сплошь деготь. Рихтовать?

— И ты еще спрашиваешь? — просипели мы с Ваней в один голос.

Горбатый подельник нарезал круг:

— Будто два солнечных столба. Ни пятнышка гнили.

Абрамкин с Альпенгольц вновь рухнули перед Гавриилом с трубой. Яростно замолились:

— Боже, еже еси на небеси…

Джинн оскалился:

— Вы эти шутки бросьте. Отвечайте кратко. Как в ваши куриные головы пришла идея ядерного взрыва?

Альпенгольц подскочила ко мне. Пухлые ее губы сладострастно кривились.

— Юрочка, можно тебя на пару словечек в Овальный кабинет?

— А мы где находимся?

— Я хочу сокровенно исполнить ноктюрн на кожаной флейте.

— Не до флейт! — пробасил Горбунок. — Россия в огне.

— Я так музыкальна… Моцарт, Бетховен…

— Видимо, самозабвенный орал — ее субстанциональная сущность, — минорно констатировал джинн.

— Технология взрыва самая простая, — нахмурился президент. — Спасибо левшам из секретного отдела ФСБ.

Тут в Овальный кабинет, весь в паутине, в обляпанных грязью кроссовках, ворвался Тимур Байбаков. Кулаки его сжаты, как перед дракой.

— Эта дрянь ни хрена не взрывается? — зубы подрывника отщелкивали «Танец с саблями» Арама Хачатуряна.

Абрамкин схватил Тимура под локоток:

— Разговор мы продолжим в другом, конфиденциальном месте.

— Ну уж нет! — встали мы живым щитом (я, Горбунок, джинн Иван) у дубовых дверей.

— Господа, есть отменный арабский кофе, — вскрикнула Алина. — По рецепту Аль-Каиды.

— Укушу! — прорычал Горбунок, оскалив огромные желтые зубы.

 

186.

— Господа кремлевские небожители, — медленно и веско произнес я, — у меня для вас есть отличная новость.

— Ну? — насторожился подрывник.

— Армагеддон отменяется! — яро заржала зебра.

— Шутите?

— Это весть от комического инквизитора, — джинн для убедительности дернул костлявым плечом.

Тут из ходиков выскочила кукушка. Сипло, на одном дыхании, исполнила гимн РФ. Умница, не соврала ни в одной ноте.

Мы внимательно выслушали соло лесной красавицы. А она вдруг обернулась огненным голубем. Шваркнулась об пол. Трансформировалась в сухонького мужичка в чесучовом костюме, со стальным взглядом. В Овальном кабинете отчетливо стало разить жженой пробкой.

— А вот и он сам… — ошалело подмигнул я.

— Армагеддон отменяется! — резким, будто стекло по стеклу, голосом изрек инквизитор. Ударился о паркет, огненным голубем выпорхнул в форточку.

— Дежа вю… — усмехнулся Иван.

— Ходики испортились? — выпятила сладострастную губу г-жа Альпенгольц.

— Их и починить можно, — растерянно почесал зад Байбаков.

— Что это значит? — напрягся президент РФ.

Зебра вздыбила гриву:

— Межгалактические отцы довольны Русью. Особенно прыткостью быков осеменителей. Апокалипсис переносится на неопределенное время.

— А я это чувствовал… — потер ладони Юрий Абрамкин. — Именно поэтому и подсиропил термоядерный заряд. Я же патриот. Самозабвенно люблю отчизну.

— Не стоит задним числом рядиться в тогу героя, — хмыкнула Альпенгольц.

— Да я за святую Русь готов жизнь отдать! — взвизгнул Абрамкин.

— Чужую жизнь, заметьте… Чужую! — насупился подрывник.

— Так что же нам делать? — всплеснул руками, припертый к стене, президент.

Ваня подошел к ходикам. Приподнял для завода чугунную гирьку.

— Пусть все СМИ взвоют белугой об отмене Армагеддона.

— А мне? Что делать мне? — лихорадочными очами вращал Байбаков.

— Прорубать взрывчаткой тоннели и лазы в Уральских горах, — напомнил я однокашнику. — Исключительно созидательный труд.

Со смутными ощущениями двинули домой.

С балконов москвичей мажорно хрюкали свиньи, гоготали гуси, перед таинственным актом яйценоски истерично кудахтали куры.

— Да мы увидим небо в алмазах! — взяла себя в руки (лапы?) зебра.

Тут с лоджии девятого этажа выпорхнул длинношеий гусь. В полете справил нужду. Густой зеленоватый помет причудливым узором лег на полосатую шкуру нашего друга.

— Перемен! Мы ждем перемен! — прошептал я.

 

187.

И перемен таки мы дождались… По всем теле- и радиоканалам до сограждан огненной стрелой неслась простая и внятная мысль: «Армагеддон отменяется». Об этом же сигнализировали придорожные щиты и растяжки.

Русаки на это известие отреагировали вяло. Разве что хрюканье с балконов стало чуток глуше. Да подлецы-гуси не обрызгивали зловонным пометом городских пилигримов.

Джинн с упоением читал пушкинскую «Капитанскую дочку». В кирзачах раскинулся на диване. Продекламировал нам с зеброй:

— Слушайте, други… «Русский бунт — бессмысленный и беспощадный». Отлично сказано, отлично!

— К бабке не ходи… — от миски заржал Горбунок.

Я тоже кинулся чего-нибудь почитать. Наткнулся только на «Бассейн с крокодилами» Дарьи Донцовой. Зло сплюнул.

Вдруг накатила череда визитов.

Сначала пожаловал психоделический гуру, Егор Кобылкин. Одетый «с иголочки». Почему-то в индейских мокасинах. В еврейской ермолке.

— Я тут новый эпохальный труд наваял, — победоносно сощурился. — Называется «Армагеддон не пройдет».

— Стара песенка… — зебра зевнула.

— Я вывернул ее наизнанку.

— То есть?

Гуру закурсировал к выходу.

— Выйдет из типографии, сразу же пришлю вам. Вздрогните!

— Не сомневаюсь… — я нахмурился.

Место Кобылкина тут же занял отец Филарет, с многопудовым крестом на груди.

— Добиваюсь от высочайшего Синода, — с интимной проникновенностью проворковал он, — о причислении вас к лику святых.

Ваня поперхнулся терпким дымом:

— С какого бодуна?

— Ну, как же! Именно вы изгнали демона уныния и печали. Вспрыснули свежую кровь в святую Русь.

— Так мы же ее и довели до уныния? — взметнул я брови.

— Не возражайте. Я слабонервный! — взвизгнул о. Филарет. — Храм желаю в честь вас соорудить. А там иконы… с вашими ликами.

— Экий бред… — прохрипела зебра.

— А обитель наречь: «Нечаянная радость избавления от Армагеддона», — закричал Филарет.

Отец незамедлительно отбыл.

В наши скромные хрущевские покои пожаловал рослый гигант, Митрофан Урканд. Головой буквально упирался в потолок. Звенели цацки люстры.

— Братья и сестры! — возопил он.

— Какие еще сестры? — шарахнул о паркет копытом Горбунок. — Сплошь мужики. Со стальными яйцами.

— Это я так… Пошутил… Я всегда шучу, — сел на продавленную тахту Митрофан.

— Чем обязаны? — Ваня почесал под тельняшкой шерстистую грудь.

Урканд швырнул в рот жвачку.

— Я тут свеженький проект замутил.

— Очередное бодяжное ТВ-шоу? — я поморщился.

— Нет. Художественный фильм. В формате 3-D. Вы мне нужны в качестве консультантов. Для режиссерской экспликации не лишни ваши детали.

— О чем фильм-то? — ковырнул джинн в ухе.

— Рабочее название «Армагеддон отменяется». В этом проекте я выступлю в трех лицах. Продюсер, режиссер, главный герой.

Зебра мотнула хвостом:

— Чей сценарий?

— Алины Альпенгольц.

— Алины? — усмехнулся Иван. — Вах! Юрочка, соскучился по своему губану?

— Чмок-чмок-чмок… — провокацию докрутил Горбунок.

 

188.

На оскорбительные выпады корешей я, стиснув зубы, не реагировал. Впрягся в лямку проекта.

Сюжет Алина Альпенгольц сочинила, признаться, квелый. Мол, вся Россия лежит в руинах, в гробах, ждет смертного часа. И тут появляется всадник на белоснежном коне. В блистательном исполнении Митрофана Урканда. Все тотчас восстают из последних пристанищ. Заздравные песни, лихие пляски сменяют тошнотную скорбь. А ведь Митрофан еще ничего не сказал. Когда же он заявляет, мол, Армагеддон отменяется, веселье накатывает девятым валом. Вспомните полотно Айвазовского.

— Неплохо… — насупился Горбунок. — Только нет катарсиса, очищения, коды. А без них творение — позорная шняга.

— Коду я уже придумала, — возразила Алина Борисовна. — За девять минут до финала я прилетаю с неба в огненном одеянии херувима.

— Во как? — пыхнул джинн «Беломором».

— И в последних кадрах мы занимаемся с Митрофаном оральной любовью. Это ли не катарсис?!

— Экая мерзость! — помертвел я.

— Да что вы?! — вспыхнула г-жа Альпенгольц. — Под жизнеутверждающую музыку. Какого-нибудь Моцарта… Можно, и Исаака Дунаевского. Например, из кинофильма «Пятнадцатилетний капитан».

Остановились на следующем.

Алина спускается в огненном прикиде. И крепко лобызается с Уркандом. Исключительно братским поцелуем. Баста! Под пиршественный хорал (слово-то какое двусмысленное…) Шнитке.

— Ну, как хотите, — помрачнела г-жа Альпенгольц.

Грянула премьера. И… фильм провалился. С треском! И чего, спрашивается, нужно этой безмозглой целевой аудитории?

— Звезда Митрофана Урканда неумолимо закатилась? — заржал Горбунок

— Оральная сцена все бы вытянула! — билась в рыданиях Алина Борисовна. — Пропал катарсис…

Митрофан заправил нос алмазным порошком кокаина:

— Не уверен. Одно утешение, пиршественный хорал Шнитке наверняка отхватит «Золотой глобус».

— Шнитке — в могиле, — напомнила зебра.

— Если кому-то нужна понюшка, угощайтесь, — Урканд на обширной ладони протянул нам кокс.

В тревожном недоумении мы брели по Златоглавой. Все как обычно… Чумные потоки машин. Пешеходы с перекошенными от забот лицами. Бытовуха! Радовала только погода. Набирающий обороты март, искрящиеся на солнце снежинки.

— Мне даже в шлягере не предложили сняться, — обиженно выпятил губу Горбунок. — Зря! Останкинские чучмеки! Полосатое животное любую провальную дрянь за уши вытянет.

Ваня качнул головой:

— Так… Только ведь и ко мне не обратились. Я бы кирзачом устроил такой черный пиар. Не говоря о белом. Мир бы вздрогнул!

— О чем вы говорите? — шептал я. — Картина мутная… Сценарий — фуфел… Игра актеров картонна… А эта безгрудая г-жа Альпенгольц? Я вас умоляю!

— Ты же с ней амурился? — хрюкнула зебра.

— Так и что же? Всех своих секс-спаринг-партнерш я и не вспомню.

Подле нас притормозил роскошный алый «Кадиллак». За рулем — Тимур Байбаков.

— Садитесь, огольцы! — гостеприимно распахнул дверь. — Подкину в Перово.

— Откуда тачка? — помертвел я.

— Президент Абрамкин немножко бабла отпилил, — подрывник ухмыльнулся. — Я же теперь генеральный директор ООО «Русский взрыв».

— Пропала Россия! — взвыл Горбунок.

— Ни боже мой… Взрывы, как вы и советовали, исключительно мирные. Тоннели и лазы в уральских гранитных породах.

Мы влезли в пахнущий благородной кожей салон.

Автомобиль птицей понесся по кольцевой. Из радио ласкал ухо пиршественный хорал Шнитке, из конъюнктурной поделки Урканда. Тимур вел «Кадиллак» с лихой элегантностью.

— Я и не знал, что у тебя есть права, — сглотнул я.

— Да ты что? — глянул на меня Байбаков. — Я же победитель ралли «Париж – Дакар». Тогда я, правда, управлял пятитонным КАМАЗом.

 

189.

Въехали в Перово. Вольно понеслись по шоссе Энтузиастов, мимо обгорелого кинотеатра «Слава» (злобные конкуренты сожгли). Кто-то мелькнул под колеса. «Кадиллак» вздрогнул. Оглянулись.

— Вы человека переехали! — взвыл Горбунок.

Притормозили у обочины. Выскочили. На дороге, в позе распростертого воина, возлежал Ерофей Мафусаилов. Бутылка «Агдама» раздавлена вдребезги. В ладони беллетриста лишь горлышко.

— И как я его не заметил? — подрывник заиграл желваками.

Подняли легендарного забулдыгу… Ни одной царапины.

— Бог отвел! — в сердцах сплюнул Ваня.

— Бывали дни веселые… — узнав нас, затянул Ерофей. Внезапно лик его исказился. — Закончилась веселая жизнь! Армагеддон чумно дышит в затылок.

Я приобнял однокашника. О, как же тяжко и дремуче его амбре.

— Поскорее. Спешу! — Тимурка сощурился. — У меня через час заседание акционеров «Русского взрыва».

— На своих двоих доберемся! — махнул ему рукой Ерофей. — Глотнем чистого воздуха.

«Кадиллак» взвыл, улетел.

Заковыляли по 1-й Владимирской. Мимо желтого универсама «Патэрсон», с надписью «Ликвидация. Распродажа», вдоль ярмарки бараньих шуб и песцовых муфт.

Ерофей сжал мне локоть:

— Прикупите «Агдам». Эта сука последний пузырь раздавил. А я шел к вам за стратегическим советом.

Затарились портвешком. Прикупили лоток жареной мойвы. Джинн взял себе дюжину «Жигулевского». Зебра вытребовала «Геркулес». Я выбрал себе свиной язык в прозрачном желе.

Притопали.

Ваня зубами содрал крышку с пива. Жестянку выхаркнул в форточку.

Ерофей распечатал «Агдам». Задрал голову. В позе горниста отхлебнул… с полбутылки.

— Господа-товарищи, — глянул на нас, наивно мигая, — природа моего гения — катастрофична. Если Апокалипсис отменяется, то отменяюсь и я. В райских кущах я невозможен.

Зебра с упоением жевала овес. Прочавкала с набитой пастью:

— В России теперь райские кущи?

— Будут!

— На Руси ничего не бывает надолго, — наморщил свой узкий лоб джинн. — От рая до ада полшажочка.

— Перемен! Мы ждем перемен! — проворчал Горбунок.

Ерофей порозовел от надежды:

— Значит, скоро будет опять всем плохо, а мне хорошо?

Ваня ногтем поддел свой клык.

— Зуб даю!

Мафусаилов до дна приговорил пузырек. Оттер губы тыльной стороной ладони.

— У меня еще есть порох в пороховницах.

— Десять томов напишешь, — кивнул я. — За пояс заткнешь Набокова с Донцовой.

— Бывали дни веселые! — во все горло заорал Ерофей.

В стену гневно заколотили соседи.

— Только ведите себя, Ерофей, потише, — посоветовал кудесник. — Лишний раз не высовывайтесь. На трассу с пузырем не выскакивайте. Словом, берегите себя.

Беллетрист второй пузырь «Агдама» сунул себе за пазуху.

— Пойду я… Нужно приготовить бумагу. Заточу, как штык, карандаш. Да и самого себя заточу на ликованье творчества.

— Хлебни вместо алкоголя тайной свободы творчества! — напутствовал я гениального забулдыгу.

 

190.

Не успели мы обмозговать магистральную линию, как в дверь позвонили. На пороге, с внушительной сумкой в руках, психоделический гуру, Егор Кобылкин. Лицо его светилось от счастья.

— Братья и сестры, я тут такую бодягу замутил — мир описается!

— Притаранили свежую книгу? — пропустил я пророка.

— Что книги? Суета… Тлен…— Егор Исаевич стремительно прошествовал в зал. Бережно положил кладь на пол. — Я доставил к вам триумф русского духа, квинтэссенцию национальной души.

Кобылкин дернул молнию, достал гладко ошкуренные деревянные дощечки.

— По весне собираетесь мастерить скворечники? — предположила зебра.

Гуру обвел нас победительным взором. Для вящей убедительности помолчал. Откашлялся. Гулко сморкнулся в платок.

— Это излучатель гениальности. Моё ноу-хау.

— Батенька, — настороженно сощурился я, а давно ли вы не надевали теплую байковую рубашку? Смирительную?

— Несть пророка в своем отечестве… — поморщился Кобылкин. — Я сейчас докажу вам на деле. Юрий Ибрагимович, дорогой, кто вы по знаку зодиака?

— По месяцу? Году?

— Месяцу?

— Лев.

— Отлично! Вам соответствует, из древесных пород, кипарис.

— Я — дева! — заржал Горбунок.

— Вам — сосна. Хотя для зебр излучатель еще не готов. Не спешите. Будет.

Кобылкин сноровисто стал собирать из кипарисовых дощечек небольшую пирамидку. Внутрь сунул какую-то штуковину на батарейках. Затем в плошку насыпал серый порошок. Плеснул туда из аптечной мензурки воды. Старательно перемешал. Поместил внутрь пирамидки.

Ваня затушил бычок о стесанный каблук.

— Да объяснитесь же…

Егор Исаевич облизнул пересохшие губы:

— Излучатель гениальности состоит из трех равносторонних граней.

— Откуда схема? — от дурных предчувствий оледенел я.

— Тайный манускрипт друидов. Случайно откопал его в отделе рукописей библиотеки В.И. Ленина.

— Дальше! — повел губой Горбунок.

— К пирамидке добавляется компактный магнитный ионизатор воздуха, по типу зонта Чижевского. Рядом ставим мензурку трухи смертного савана.

— Чьего савана? — взвыли мы трио.

— Да… Мой деверь давеча из гробницы Тутанхамона привез.

— Ну и что? — гулко сглотнул я.

— Садитесь, г-н Козлов, на пол. Раздвиньте конечности. Излучатель помещу между ними. И через три минуты над вами зажжется нимб гения.

Ваня по-наполеоновски скрестил руки:

— А на хрен он нужен? Нимб-то?

— Неужели не понимаете? Все беды на Руси от дорог и дураков. Дороги теперь — лучше некуда. А вот идиотов полно. Над каждой башкой русака мы обязаны зажечь нимб интеллектуального виртуоза.

— Долго же вам придется трудиться, — усмехнулся я, глядя на диковинный прибор меж моих ног. — Русаков более 145 миллионов. В курсе?

— Не сразу Москва строилась! — гуру нажал тумблер.

 

191.

Раздалось мерное жужжание. В нос ударил дух затхлости, мокрых тряпок.

— Что ощущаете? — сощурился Кобылкин. — Мозги просветлели? Тепло пошло?

— Насчет мозгов не знаю. А мошонка согрелась.

— И это только начало! Три минуты и над вами вспыхнет нимб.

— На себе проверяли?

— Вы, батенька, у меня первый.

Горбунок перещелкнул копытцами:

— В качестве подопытного кролика?

— Можно и так сказать… Тут, господа-товарищи, либо пан, либо пропал. Акт самоотверженности, лютого героизма.

Ужаленный чудовищным предчувствием, я попытался вскочить. Однако психоделический гуру властно нажал мне на плечи.

— Осталось потерпеть лишь минуту.

— Перестрадай, Юрбас, — глухо произнес джинн. — Если что не так, я кирзачом восстановлю статус-кво.

Жжение мошонки стало почти невыносимым. Я скривился от боли. Кобылкин строго глядел на свои наручные фосфоресцирующие часы.

— Баста! Вставайте…

Я вскочил. Стал хватать над головой воздух руками:

— Где нимб?

— Он виртуальный… — дернул кадыком Кобылкин.

Горбунок совершил оборот. Завещал сорванным басом:

— Весь кармический столб Юры перевит зелеными нитями. Никогда такой дикой картинки не видывал.

— Нити — тот же нимб! — приосанился Егор Исаевич.

Ваня пыхнул дымком:

— Где-то у нас был калькулятор. Давай проверим Юру на быстрый счет.

Под тахтой нашли калькулятор. Ваня рукавом телогрейки смел с него паутину и пыль. Быстро защелкал по клавишам.

— Подели-ка мне, скажем, 23556254624574790 на 545?

Я собрал в кулак все свои интеллектуальные силы. Лоб избороздили морщины раздумий.

— Увы… И таблицу умножения забыл. Начисто!

— Дважды два?! — рявкнула зебра.

— Ну, не до такой же степени? — покраснел я.

 

192.

Кобылкин насторожился:

— Что вы вообще ощущаете?

— Лень, апатию… Ничего не хочется, — зевнул я.

— Я так и знал! — Егор Исаевич мускулисто забегал по комнате. — Без визуального ряда это не зацепит.

Кобылкин вытряхнул из сумки содержимое.

Груда древесных расписных дощечек шарахнулась на пол. Тут же и оказался и разборной брезентовый стул.

— Что значит сей визуальный ряд? — посуровел джинн.

— Пирамида станет больше. Юра сядет внутрь ее. На этот стульчак. А я соберу картины, по типу, мозаики.

— Что на картинах? — мучительно сглотнул я.

— На первой — море с золотым пляжем и дивной кралей.

— На второй? — взметнул я бровь.

— Степь с дикими травами. Вдалеке — река. По степи на молодом жеребце скачет грудастая фемина. А за ней, пытаясь догнать, гарцует красавец жених.

— У вас все полотна с сексуальным оттенком, — всхрапнул Горбунок.

— Именно секс — апогей витальности, жизни. Если не по вкусу, есть вариант. Лес средней полосы. Сквозь живописную чащу идет девушка в красной шапочке с корзиной полной грибов. Рыжики-опята. А за густым кустом можжевельника прячется коварный жених.

— Эта бытовая зарисовка горазд получше, — приосанился джинн.

— Ша! На третьей картине через горный ручей перекинуто сосновое бревно. По нему осторожно шагает хлопец в расписной русской рубахе навыпуск, с алым поясом, в просторных шароварах и хромовых сапогах.

— Опять жених? — запряла зебра ушами.

— Да! А на берегу его ждет суженая в кумачовом сарафане. Она, шутя, старается сбить ракитовым прутиком юношу в ледяную воду. Через магнитофон можно добавить звук озорного и подначивающего девичьего смеха.

Егор Исаевич достал из кармана чесучового пиджака крошечный магнитофон.

— Здесь у меня кроме девичьего смеха записаны мелодии Леграна и Кальмана. Песни Патрисии Каас и Адриано Челентано. Шлягеры Мэрилин Монро и  Марка Бернеса. Джазовый оркестр Глена Миллера. Лихие песенки Надежды Кадышевой.

— Достаточно… — вздохнул Горбунок.

— Всего и не перечислишь. «Золотой фонд» нации.

Кобылкин засучил рукава, яростно бросился модифицировать свой излучатель.

 

193.

Я поместился на брезентовом стульчике внутри излучателя. Полюбовался картинами. Хотя любоваться особенно не на что. Живопись топорная, аляповатая. Ну, не Рембрандт, даже не Шишкин…

Гуру включил музыку. Странноватое попурри из Эдуарда Хиля, Добрынина, Мэрилин Монро, Зыкиной нещадно резануло по ушам.

Затем Кобылкин щелкнул тумблером ионизатора. Скосился пытливо.

— Юрий Ибрагимович, выберете одно полотно. По сердцу. На него и глазейте.

— Ага! Выбрал… Красную Шапочку.

— Тепло пошло?

— Не то слово. Жжет!

— Музыка не раздражает?

— Терпимо.

— По закону контрапункта. Расслабьтесь и думайте исключительно о Красной Шапочке.

Я во все глаза таращился на Красную Шапочку. Хороша! Льняные локоны. Деревянные башмаки. Лукошко доверху набитое подберезовиками, рыжиками, опятами.

Три минуты пролетели как миг. Щелкнул тумблер.

— Ну? — тихо спросил психоделический гуру.

— Эх раз! Еще раз! Еще много, много раз! — от избытка электрических эмоций разрывался магнитофон.

Я ощутил тревожное жжение в промежности.

— Давайте, опять попытаем на калькуляторе. Какие цифры я не смог поделить в прошлый раз?

— Не исключено, что теперь у вас талант в другой области, — Кобылкин вырубил жестокосердную музыку.

— Талант у Юрочки теперь, несомненно, в другой области, — услышали мы за нашими спинами ломкий, мелодичный голос.

Обернулись.

— Святые угодники… — пробормотал Горбунок.

В домотканом сарафане, в деревянных башмаках, в красной шапочке, с корзинкой полной поганок и мухоморов, стояла Руся. Язвительная улыбочка подергивала плотоядные губки. Конопатый носик морщился.

Подошла ко мне, взяла за руку.

— Юрочка, пойдем в ту захламленную комнату. Где лошадка с мочальным хвостом.

— Зачем? — сглотнул я.

Руся погладила себя между ног.

—  Оттрахай меня в хвост и в гриву. Как сидорову козу… Я уже вся потекла.

То ли на меня так подействовал этот излучатель… То ли сказалось довольно-таки длительное воздержание… Мотня затрещала.

Ваня весь утонул в клубах паровозного дыма.

— Чудны дела твои, Господи… — пробормотал зло.

— Юрик, так ты идешь или нет? — тянула меня за рукав Красная Шапочка.

 

194.

Вдруг вспомнил: её большой палец! Именно он в прошлый раз погасил огонь похоти. Маленький, толстый, загнутый перст. Такие случаются только у властных и строптивых фемин.

Я принялся таращиться на левый большой палец дьяволицы. В этот раз он показался мне даже короче, толще и кривее. Омерзительный пальчик… Жуткий…

Не помогло!

Ширинка моя затрещала реальным треском.

— Пойдем… — встал я.

— Ёлики-палики! Что за скотство такое… — джинн взвился будто ужаленный. Нарезал паранормальный круг. Истово взвизгнул судьбоносный кирзач.

Дружок мой враз загрустил. Упал ниже плинтуса. Завял как растоптанный лютик.

— Ты знаешь, Руся, я тебя не хочу, — пробормотал я. — У тебя такие пальцы… Смущают!

Руся хлопала голубыми глазищами.

Щелкал буркалами и психоделический гуру, непревзойденный творец излучателя гениальности.

— Это унижение, Юра, я не забуду… — дьяволица закусила губу.

— Во-о-о-он! — оголтело заголосил Горбунок.

Руся, скривившись, шагнула в стену, аннигилировалась.

Кобылкин с древесным грохотом собрал свое барахло.

— Нет пророка в своем отечестве… — на прощание прошептал он. — А излучатель работает. Вы мне верьте.

Ринулся в прихожую. Чем-то там пошебуршал. Щелкнул английский замок.

— Ваня, — приобнял я кудесника, — скажи откровенно, ты вверг меня в пучину импотенции?

Джинн выпятил подбородок:

— Сейчас, Юрочка, ты стопроцентный каплун. Хоть сотню топ-моделек тебе покажи. Ни один мускул не дернется. Включая магистральный, стержневой.

— Срочно верни статус-кво! — прошипел я.

— Отдохни, блин, от баб…

— Верни, говорю!

Джинн свершил круг.

— Вот так-то лучше… — пробормотал я.

— Ваня, — заорал Горбунок, — а ты можешь из меня сбацать полового гиганта?

— Сейчас? У тебя же нет амурной напарницы?

— Ну, когда будет?

 

195.

Наитие зебры подвело. Любовная путина не хлынула. На голубом экране с живостью микробов заскакали и завизжали искрометные Митя Баклан, Филя Кроликов и Маня Пугач. По TV-каналам потекли косяком слюнявые сериалы, тошнотные ток-шоу и конгениальные им комические представления.

— Жизнь налаживается… — передернул спиной Горбунок.

— Считаешь? — Иван снисходительно на него скосился.

— Глянь на улицу…

И верно! Мордуленции у русаков подернулись розовым жирком, успокоительно поглупели. Метафизические вопросы жизни и смерти никого не язвили, они категорически вынесены за скобки.

Позвонил наш обожаемый президент, Юрий Абрамкин. В голосе его плескалось весеннее солнце.

— Не ведаю, вы ли этому спошествовали или кто иной… Только по данным ВЦИОМа меня поддерживают 99,9% россиян. Никогда еще вертикаль власти не блистала столь ослепительно.

Ваня выдул дуплетом дым из ноздрей:

— Поздравляем…

— Даже легендарный подрывник, Тимур Байбаков, за меня. На посту гендиректора ООО «Русский взрыв» феноменально счастлив. Нашел человек свое кровное место, угомонился. А возглавить пиар-отдел я подрядил Ерофея Мафусаилова. Тот строчит такие слоганы — закачаешься!

— Мама дорогая… — простонали мы трио.

— Вы ошибаетесь. Всё нормально.

Абрамкин нажал на клавишу отбоя.

— Похоже, пора собирать манатки, — перебрал Горбунок копытцами. — Возвращаться в африканские пампасы. К законной супруге, забыл ее имя, и наследнице Мэри.

Джинн с хрустом покрутил плечами:

— Давненько я не предавался лихому сексу в Сеуте! Соскучился по Бругильде. Она у меня такая свеженькая, словно марокканский персик.

— Как же я хочу вскарабкаться на крутой отрог вулкана! — взорвался я нешуточной ностальгией. — Проткнуть остывшую лаву серебряным стеком… Насобирать пемзы для обработки замшелых пяток… Сойтись на короткой ноге с миловидной гейшей…

— Нечего лясы точить. В путь! — констатировал Горбунок.

— Сейчас только кирзачи натяну, — пружинно повел плечами Ваня.

Надо сказать, кудесник после ухода Кобылкина шлялся повсюду босой. Шевелил пальцами ног. Сапоги же тщательно вымыл, нагуталинил, прошелся по шву жиром сурка.

— Ты бы на дорожку свои когти постриг, — я поморщился.

— Вот еще! Крутнусь — и готов маникюр-педикюр.

Щелкая пятками по паркету, джинн завернул в прихожую. Вдруг мы услышали крик. Душераздирающий!

— Пропали! Оба!..

Мы с зеброй шарахнулись в тесную прихожую.

Точно! На полу лишь следы от магических кирзачей. Напрочь сгинули…

Иван воткнул в нас лазерный взгляд:

— Кореша, это шутка такая?!

 

196.

Насилу убедили чудодея, мол, это не розыгрыш. Ваня загрустил. Ринулся к холодильнику «Арзамас», хлебнуть пивка. И тут облом! «Жигулевское» кончилось.

— Шеф все пропало! — прохрипел Горбунок. — Может, карму кому глянуть? Пройтись рихтовочкой?

— Какую карму? — выпучил я глаза. — Совсем ошалел… Кирзачи надобно искать. Кирзачи!

— Тогда коли себя в зад! — зарыдала зебра. — Вызывай Альбину. Забыл? Клон ведьмы Бругильды.

Я взял себя в ежовые рукавицы. Вытащил из воротника пиджака булавку с красной головкой. Со всех сил шарахнул в мужское, т.е. в свое, гузно.

В комнате засквозило вешними ландышами. Из воздуха соткались Бругильда с Альбиной. Мой экстренный вызов захватил их на пляже. Обе паранормальные фемины оказались в купальных костюмах. Предельно откровенных. Лифы лишь прикрывали соски. Трусики-стринги выставляли напоказ лепные ягодицы.

Альбинушка бросилась ко мне на шею:

— Соскучился, дорогой?!

Я бегло чмокнул продубленную бризом щеку:

— Тут такое дело… Не знаю как и сказать…

— Сапоги свистанули! — простонал Горбунок.

— У тебя, полосатый? — изумилась Бругильда. — Разве у зебр в России новая мода? Все в сапогах?

— Да у меня, у меня… — закашлялся дымом бедолага Иван. Пальцы его босых ног яростно шевелились.

— Не может этого быть… — помертвела Бругильда. Села на тахту, скрестила идеальные, после недавней эпиляции, ножки:

— Рассказывайте…

Мы всё поведали. О творце излучателя гениальности, Егоре Кобылкине. О приступе похоти, на меня накатившем. О том, как Ваня его скорректировал.

— Совсем скорректировал или осталось чуток? — испугалась Альбина.

— Теперь пребываю в состоянии нормы… — я горделиво понурился.

— Ой, тут я легко подсоблю! — подмигнула Бругильда. — Воспламенять похоть — азы ведьмовского ремесла.

Горбунок перещелкнул копытцами:

— Да, не о том мы говорим, не о том. Кто спер сапоги?

Бругильда подошла к окну. О, какая же это была сильная, матерая самка! В огненно-алом купальнике. У Альбины — медово-желтый. Сладкая, что и говорить, парочка…

Бругильда приподняла и погладила свои груди. Спросила вскользь:

— Вещичка какая-нибудь от Кобылкина у вас осталась?

— Ничего… — всплеснул я руками.

— Так уж ничего?

— Сейчас пошукаем… — зебра бросилась обнюхивать каждый угол.

— Зря! — насупился джинн. — Нет ничего.

— Эврика! — загорланил Горбунок. — Вытащите из-под кресла. Копытом мне несподручно, то бишь, несподкопытно.

Я кинулся на пол. И извлек кипарисовую дощечку излучателя гениальности. А на ней — фрагмент мордуленции Красной Шапочки.

 

197.

— Живопись не хай-класса, — сощурилась Бругильда.

Поднесла к ноздрям кипарисовую дощечку. Жадно понюхала. На миг задумалась.

— Кобылкин у вас спер кирзачи… Сунул втихаря в баул с дощечками.

— На кой ему ляд? — взметнул я брови.

Альбина обняла меня, тесно прикоснулась холодным после морской волны телом:

— Это вы у него и спросите.

Джинн выпучил на Бругильду свои простонародные зенки:

— А откуда ты знаешь, что сапоги у него?

— Ты же моя любовь, кровинка… Любую твою вещь учую на любом расстоянии.

Ваня смутился:

— И где же психоделический гуру сейчас?

Бругильда опять нюхнула дощечку, закусила губу.

— Он в ЦДЛ. Скорее всего, у него там презентация излучателя.

Зебра перебрала копытцами:

— Кирза-то при нем?

— Думаю, именно на них он делает ставку.

Джинн шарахнулся к выходу. Голые пятки кудесника весело защелкали по паркету.

— Вперед, друзья! Я задушу этого гаденыша своими руками.

— Неужели на операцию «Возмездия» ты поскачешь босой? — засмеялась Бругильда.

Ваня глянул на меня:

— У тебя найдутся какие-нибудь шлепанцы, типа, бля, кроссовки?

— У меня же размер 46-й. А у тебя почти дамский, 42-й.

— Дай что угодно! — кулаки чародея сжались.

— Барышни, вы с нами? — заржал Горбунок.

— В трусиках-стрингах? — обалдела Альбина.

— Тогда ждите нас здесь, — распорядилась зебра. Лягнула меня в бедро копытцем: — Господин, Козлов, подберите товарищу джинну обувку.

— Что за официоз? — почесал я бедро. — Да ладно… Есть кроссовки с вьетнамского рынка. Я их почти не носил. Максимум пару-тройку лет.

— Давай! — взревел чародей.

В ватнике, в замурзанном заячьем треухе и канареечных исполинских кроссовках, джинн выглядел жалостно и комично. Будто бродяга из фильмов легендарного Чарли Чаплина.

— В виде трапезы ничего предложить не могу, — Ваня чмокнул Бругильду в румяную щеку. — У нас даже пиво закончилось.

— Это, милёнок, не твои проблемы.

Альбина повела смуглым плечом:

— Поглядим пока зомбоящик. Мы с сестренкой обожаем русские сериалы. Порыдаем на пару о нашей бабьей судьбе.

 

198.

Добрались до мрачно-помпезного здания ЦДЛ. Представление, видимо, закончилось. Публика гудела, расходясь, как растревоженный улей. Гневно отплевываясь. С омерзением бросая фантики билетов.

— Видит бог, излучатель не проканал! — заржал Горбунок.

Ваня сбил набок треух:

— Да и кирзачок тоже…

Завернули в гримерную. А там, в черном концертном смокинге, с шеей передавленной жемчужной бабочкой и, главное, в Ваниных сапогах, вертится на левой ноге Егор Кобылкин. Раз крутнулся. Еще разок. Еще! Брыластое лицо гуру умылось слезами отчаяния.

Завидел нас. Произнес со взрыдом:

— Проклятый кирзач, не функционирует…

Джинн заиграл желваками:

— Сымай, чувырло, обувку!

— Не стыдно вам воровать? — взметнул я брови.

— Вы чего? Я же домушник в десятом поколении. Ногтем открываю любой замок. Включая кодовой.

— А я джинн — в хрен знает в каком поколении, — злым шепотом произнес Иван. — И никому не позволю стаптывать, почем зря, кровные кирзачи.

Кобылкин рухнул на театральный вертящийся табурет. Кряхтя, стащил сапоги.

— Это я раньше был домушником, раньше… — дрожащими губами проверещал Кобылкин. — Потом служил проводником поезда «Москва – Чебоксары», грузчиком станции «Магадан-Сортировочный»… На оной и бацнулся головой о вагон с шамотом. И во мне проснулся дар бесподобного гуру.

Ваня с раздражением стоптал кроссовки, с громадным наслаждением натянул кирзу. Усмехнулся:

— Неужели в вашу куриную голову не пришло, что магические сапоги будут работать только на моих конечностях?

Кобылкин вскочил, в белых носках пересек гримерную:

— А у меня был выбор? Я же хотел устроить инфернальную поддержку излучателю гениальности.

— Излучатель ваш — дрянь и кромешная шняга, — зебра раздула усы.

— Манускрипты друидов не врут… — угрюмо набычился Егор Исаевич.

— Брешут! — джинн положил на плечо гуру сухую и пока еще добрую руку. — Хотя ваш излучатель не так уж и плох. Здорово восстанавливает потенцию.

Кобылкин упер свою многодумную голову Ване в грудь. Ну, прям малютка. Сопливое дитя. Со взрыдом, всхлипнул:

— Господин джинн, превратите меня в склизкую жабу. С бородавками… После провала с излучателем жить не хочу. Конферансье, подлец, в коде презентации, в меня даже высморкнулся.

Иван вертанулся.

У нас с Горбунком упало сердце.

Ан вместо гнусного воплощения в жабу Кобылкин помолодел. Исчезли лиловые мешки под глазами. Кажется, стал даже, кажется, на вершок выше.

— И чего я зациклился на этом излучателе? — с бабьей пронзительностью взвизгнул гуру. — Ну, не функционирует… Да и — тьфу! — на него. Буду кропать свои психоделические опусы. Или сыщу фатальный ляпсус в чертежах тупорылых друидов.

 

199.

Воротились в Перово. Дамочки наши сидят перед зомбоящиком, все в горючих слезах. Сериал о скорбной жизни русаков на проклятой Рублевке.

Бругильда завидела Ваню, хлюпнула носом.

— Вот! Опять в кирзачах. Узнаю своего прежнего Ваню. А то — будто щелкопер какой в дебильных кроссовках.

— Не скажи… — возразила Альбина. — Кеды ему были к лицу. Будто сотню лет скинул.

— Как же вы нам помогли с наводкой! — раздул усы Горбунок.

Ваня передернул плечом:

— Кстати, о еде… А не устроить ли нам обед, как говаривали в старину, знатён? Заодно и сапожок испытать?

Не дождавшись ответа, Иван крутнулся.

Перед зеброй шмякнулся мешок отборного «Геркулеса». На наш же обеденный стол спланировал мельхиоровый поднос. А на нем — запеченный гусь в антоновских яблоках, салат оливье, брусничная настойка в запотевшем хрустальном графине, жареная скумбрия под майонезом «Тайфун в Родезии».

— Покушаем, что послал сапожок… — в предвосхищенье изрядной жратвы потер я ладони.

Ринулись уничтожать снедь. За ушами трещало. Брусничная настойка оказалась ядреной и вкусной. А еда… Да что говорить! Зебра уже через пять минут сыто отрыгивала, однако жрать продолжала.

Бругильда вытащила из копны вороных волос серебряную зубочистку, бегло прошлась по полости рта. Гулко зевнула:

— Теперь бы потрахаться…

Горбунок в бешенстве затопал копытцами:

— Вы, значит, будете совокупляться, а я — «под паром»? Как лошак какой-нибудь? Вечный горбатый изгой? Отверженный?

— Хочешь, накручу тебе виртуальную подругу? — сощурился джинн.

— Виртуальную? — насторожился Горбунок.

— Она будет почти настоящей. Кровь с молоком. Полоски, хвост метелкой, грива, вагина — все на месте.

— Бред! — перецокнула копытцами зебра. — Вам все подлинное, а мне — подделка? Добудьте мне натуральную зебриху. С Баррикадной. Там в зоопарке их до чёрта! Шляются без дела, без секс-напарника.

— Навертеть? — скосился на нас Иван.

Бругильда закусила губу:

— Здесь лишь две комнаты.

— В тесноте, да не в обиде, — задумался джинн.

— Плюс кухня и клозет! — прохрипел Горбунок.

Альбина вздрогнула:

— Если тут грянет спарка африканских животных, исчезнет атмосфера интима. Погаснет аура святости…

— Лично меня, оргия возбуждает, — Ваня швырнул в угол рта беломорину, как доисторический паровоз утонул в клубах слоистого дыма.

— Соединение душ и тел — процесс сокровенный, — сурово нахмурилась Бругильда. — Не стоит превращать его в цирк шапито, в скотобазу.

— Явимся как-нибудь в более подходящий момент, — упруго поднялась Альбина.

— Постойте! — прохрипел Горбунок. — Никого мне не нужно…

 

200.

— Мы не говорим «прощай», а лишь «до свиданья», — Бругильда поправила бретельку алого лифа.

Молодые и крепенькие ведьмы (в трусиках-стрингах!) шагнули в бетонную стену, без следа сгинули.

Я же вдруг ощутил исступленную злость. Сорвалась такая фиеста! Стальной хваткой сжал Ванино плечо.

— Почему ты ничего не подгадал? Мог бы накрутить другую квартиру. Хоть в сотню комнат.

— Или вышвырнуть нас на гостеприимное лоно природы, — поддержал меня полосатик.

Джинн почесался:

— Ребята, скажу откровенно. Предо мной всегда стоит некая нравственная граница. Эту сокровенную грань пересечь не могу. Иначе поворот судьбы будет фатальным.

— Ты говоришь, как батюшка с амвона… — я поморщился.

— Вот-вот… Пока не переступаю рубеж своих полномочий, я остаюсь существом скорее добрым, чем злым. А пересеку — обращусь в заурядного беса. Стану вам заклятым врагом.

Не солоно хлебавши, то бишь, не оттрахавшись, принялись бродить по кривым московским улочкам и переулкам. Всё как обычно… Только повсюду грибами выросли дорожные щиты ООО «Русский взрыв». Трепещут на ветру и его алые растяжки.

— Видимо, Тимур Байбаков у вертикали в фаворе, — заржал Горбунок.

— Это так, — согласился Иван. — А жизнь, согласись, слегка тухловата. Ни тебе трудового героизма, ни места бранному подвигу.

— Земные випы для нас не канают! — вскинулся я. — На других планетах, зуб даю, найдутся существа владеющие алгоритмом фортуны.

— Не уверен… — Иван харкнул на дальность.

Пару деньков вели полусонную жизнь. Джинн попивал «Жигулевское». Зебра таращилась в зомбоящик, страдая с располневшими рублевскими женами. Я же валялся на тахте с томиком горемычного Ницше, грезящем о белом коне.

— Бляха-муха! — гортанно вскрикнул Ваня на третий день растительного бытования. — Вы только гляньте…

Подскочили к окну. В ярко голубом апрельском небе парит чудовищно раздутый (что боров!) дирижабль, а на нем начертано аршинными литерами: «Бессмертие — удел каждого».

— Что за хрень? — задом сдал Горбунок.

— Надо позвонить вертикали… — джинн нахмурился.

Телефон же сам зашелся ликующим звоном.

— Видали? — интимным шепотком вопросил Юрий Абрамкин. — Это все психоделический гуру замутил. Так сказать, загнул поганку.

— То есть? — взревели мы.

— Говорю в смысле позитивном. Егор Исаевич нашел в ветхих чертежах друидов ошибку. Излучатель гениальности, младенцам ясно, махровая чушь. А вот излучатель бессмертия — реальное чудо.

 

201.

Через месяц-другой над бескрайней Русью запарили сотни, нет, даже тысячи тучных дирижаблей с излучателями бессмертия.

Лица русаков прояснели. Как ландыши, расцвели улыбки. В походке появилась некая размашистая решительность. Голоса приобрели глубокий, гортанный оттенок.

— Похоже, психоделический гуру был прав, — проворчал Горбунок. — Нация наконец-таки выскочила на орбиту мажора.

Ваня во все легкие затянулся терпким дымком, гулко откашлялся.

— Полосатый, меня всегда смущала в тебе страсть к поспешным и глобальным выводам. Ну, ни хрена еще не понятно. Котел с национальным борщом только поставили на огонь.

— Борща бы сейчас шамануть… — почесал я заурчавший живот. — С лучком, да сальцем. Под черный хлебец.

— «Бородинский»? — скосился на меня Горбунок.

— Всё равно… Главное, посвежее. С румяной хрустящей коркой.

— Излучатель еще такие корки отмочит, — угрюмо потупился Ваня.

Мало-помалу Россия раскрепощалась. Правда, вектор раскрепощения был направлен слегка в ту еще сторону. Модно, например, стало смеяться над смертью и мертвецами. Последних, например, называли исключительно жмуриками и синяками.

Позвонил Митрофан Урканд, славный телеведущий.

— Друзья мои! — голос его купался в утробном смехе. — Я тут такую бодягу замутил, мир ахнет.

— Ахаем заблаговременно, — ужаснулась зебра.

— В Кремлевском Дворце ставлю мюзикл, либретто Егора Кобылкина. Название лихое. Зацените! «Танцы на гробах, или Мои любимые жмурики».

— Пропала Россия! — прошептал я.

— Да что вы?! Наступает эпоха Возрождения! С Ренессансом мы от Европы отстали лет на пятьсот. Ничего… Догоним.

— Зачем вы нам-то звоните? — прохрипел я.

— Именно ваша жесткая критика натолкнула Кобылкина на мысль о порочности чертежей друидов.

— Святые угодники! — заржала зебра. — Опять мы в героях.

— Так вот… Я приглашаю на генеральный прогон. Нет, он уже был! И какой! Приглашаю на премьеру. Уверяю вас, действие феерическое. Будет сам светоносный Егор Исаевич. Лично вам желает пожать руку. Так сказать, совокупно.

Урканд положил трубку.

Ваня затушил о каблук «Беломор»:

— Решительно не понимаю, неужели хомо сапиенсы перестали умирать?

Ринулись к интернету. Ага! По данным ВЦИОМ умирать не прекратили. Только делали это гораздо реже. На порядок.

Нашли интервью с Кобылкиным, объясняющим это.

«Географический ландшафт нашей родины, — вещал гуру, — непредсказуем. Горы, овраги, мать их ети, буераки… В такие дикие точки лучи бессмертия просто не попадают. Физически…».

Ваня задумчиво сморкнулся в форточку. В небе как раз пролетал дирижабль. Пробормотал смятенно:

— Неужели излучатель функционирует?

 

202.

Веселая, кое-где пританцовывающая публика, заполняла зал с кроваво-красными креслами. Раздавалось звучное покашливание, сморкание, шелест шоколадной фольги. Однако золотой плюшевый занавес оставался недвижим.

Мы уютно разместились в ложе для почетных гостей. Перед зеброй организаторы заботливо положили щедрую охапку овса, дабы в момент катарсиса снять желудочной радостью стресс. Ване даже позволили курить, выдыхая дым в рукав телогрейки. На случай возможного пожара присобачили в уголок пенный огнетушитель.

Исподволь зазвучал симфонический оркестр, имени всенародно обожаемого президента РФ. Занавес с тяжкой внушительностью ушел-таки прочь. На сцене мы увидали расставленные в причудливом порядке… гробы. Черные и канареечные, пунцовые и голубые… Дощатые для бомжей, простенькие для среднего класса, из мореного дуба для легендарных випов.

Музыка набирала ураганную силу. И при громогласном ударе литавр — гробы распахнулись. Крышки, с глазетом и без, грянули о пол. Покойники оживленно, с вызывающим озорством, покинули временные жилища.

Медные литавры победоносно шарахнули раз и еще разок.

Жмурики опрокинули гробы вверх дном. (Те стали напоминать эдакие перевернутые шаланды.) Вскочили на днища и, под неувядающую мелодию канкана, принялись петь и плясать.

 

Брось лежать в гробу, приятель!

Не того хотел Создатель.

Кушай, трахайся, ширяйся.

Миром горним наслаждайся.

Кокаин, героин, ЛСД…

Жизнь полна чудес и т.д.

 

— Какая гнусная песенка! — заворчал Горбунок.

— Песенка — ладно… А вот последствия? — выдохнул дым в рукав джинн, уперев чудотворный кирзач в огнетушитель.

— Вы обратили внимание — как одеты веселые синяки? — сглотнул я.

На покойниках было бесовское черное трико, с прорисованной фосфоресцирующей краской костями скелета. Особенно бросалась в глаза мощная берцовая кость. На головах же черные шапочки, волосы подоткнуты. И не понять, где мужик, где живородящая баба. Сплошь бесполые и слегка оголтелые плясуны.

Мука безумием творчества продолжалась минут сорок. Наконец, занавес сомкнулся. Антракт!

— Пойдемте в буфет? — предложил я подельникам. — Съедим по душистой груше, хлебнем шампанского.

Зебра мотнула ушами:

— Не желаю! Все станут на меня глазеть. Будто на цирковую пони. Грушу же притарань. С золотистым колером.

— Я и здесь покурю, — нахмурился Ваня. — Шампусик мне притащи. От курева, бляха-муха, пересохла глотка.

— О’кей! — открыл я белую дверь, обитую кроваво-алым панбархатом.

В буфете царило буйное оживление. Лица у поклонников Мельпомены умыты чистым восторгом. От угара сотворчества проснулся заодно аппетит. Скорее всего, волчий.

Томлюсь в очереди.

— Кто крайний? — спрашивают.

Оглянулся… А там — в черном смокинге с искрой, в бабочке, присыпанной жемчужной крошкой, в крокодиловых (цвета детской неожиданности) штиблетах, стоит Тимур Байбаков. Полномочный гендиректор ООО «Русский взрыв». Причем рюкзачка с пластитом за его плечами почему-то не оказалось.

 

203.

— Здравствуй, Юрок, — нахмурился подрывник. — Как тебе действо?

— Ураганный фуфел.

— Верно… Я уже стал подумывать — стоит ли мне сидеть в кресле гендиректора ООО «Русский взрыв», когда вокруг разгул гробовой бесовщины?

Тимурка взял с барной стойки увесистую грушу, схожую с пехотной гранатой, испытующе пощупал.

— Обрати внимание, какие вокруг лица? Жуть! Вот-вот половодье насилия расплещется по горемычной Руси.

Я тоже цапнул грушу. Сдавил. Жестковата! Понюхал. Отдавала металлом…

Испуганно усмехнулся:

— Это еще бабушка надвое сказала.

— Да какая там бабушка?! — пунцовыми пятнами пошел подрывник. — Только предощущение неизбежной смерти превращает плешивую обезьяну в человека.

— Ты в чем-то совпадаешь с Дарвином, — похолодел я.

— Пойми, если смерти нет, то есть лишь одно наслаждение. Оно же, в конце концов, от пресыщения перетекает в насилие.

— Не пойму твоей логики.

— Вспомни Римскую империю, которая купалась в деньгах. Чем это кончилось? Нерон, Калигула… Садисты и насильники. Клейма негде ставить.

— Абрамкин переродится в Калигулу?

— Я говорю о родине в целом.

— Так что же остается? Взрывать?

Раздался пригласительный звонок.

— Пока не ведаю…

В ложу я доставил увесистую грушу, отдающую металлом, да «Советское игристое», из Абрау-Дюрсо.

— Вы не поверите, кого я встретил в буфете! — хлопнул я по плечу позеленевшего от курева Ваню.

— Матушку Смерть? — всхрапнул Горбунок.

— Байбакова.

— Наш пострел всюду поспел.

Раздалось неистовое рукоплескание.

Плюшевый занавес внушительно уволокся.

На сцену выскочили бесполые существа в черном трико, с фосфоресцирующими костями.

Гробов на древесном настиле не оказалось. Они парили над озорными жмуриками на невидимых лесках. В виде облаков. Разноцветные прожектора изысканно подсвечивали лодочки вечности.

— Брось лежать в гробу, приятель! — широко разевая рот, заголосил один из оживших покойников.

И тут над сценой раздался чудовищный взрыв. Рухнули колосники, театральные металлические конструкции, само собой, радужные, парящие гробики. Дымная гарь шибанула в ноздри. Взрывной волной с Вани сбило треух. Оркестр в своей волчьей яме сумрачно затаился.

— Тимур? — простонал Горбунок.

Ваня поднял треух, обил шлак об колено.

— Да нет же! — выпучил я глаза. — Мне он сказал, что еще покумекает.

— Докумекался, — зебра запряла ворсистыми, присыпанными всякой взрывной дрянью, ушами.

На подмостки вымахнул всенародно обожаемый президент, Юрий Абрамкин. В державной руке — мегафон.

— Всем оставаться на местах! Идет расследование. Не рыпаться!

 

204.

По сцене трехметровой курицей заметался блистательный ведущий Митрофан Урканд. Горохом высыпали шустрые агенты ФСБ, с парабеллумами на поясном ремне (свиная кожа!).

— Забавное шоу… Мне понравилось, — услышали позади мелодичный голос.

Обернулись.

С алыми пушистыми метелочками девочки из группы поддержки, в белоснежной блузке, в короткой юбчонке, уперла руки в боки Русенька. Пухлые губки кривились. Конопатая носопырка насмешливо раздувалась.

— Ты?! — прошептал я.

— Я, сладкий… Разве я не обещала тебе отомстить? Отказ от секса дамы не прощают.

— С Байбаковым устроили вакханалию? — встал на дыбы Горбунок.

— Зачем? Забудьте блаженного…

Меж тем, агенты ФСБ, при энергичной поддержке Митрофана, выволокли на подмостки упирающегося Тимурку.

Всенародно обожаемый президент РФ вышел на авансцену. Гулко откашлялся.

— Вот эта, извините за выражение, пластитная гнида мутит воду. И ведь не побоялся, подлец, явиться на гала-представление, кое сам поднимет на воздух.

— Распять его! — взвыла, присыпанная взрывной трухой, публика.

— Нет, братцы… — величественно повел плечом Юрий Абрамкин. — Я его казню по церемониальным канонам наших прославленных предков.

— Не виноват я… — пойманным зайцем-русаком взвизгнул Тимурка.

— Распять! Распять по завету Христа! — загудел православный народ. Все были исступленно обижены. Бабки на шоу уплачены сполна, а тут взрыв внеурочно.

— Я ему, сукину сыну, лично оттяпаю башку. На Лобном месте. Сам топор заточу. Шварк! И готово.

— Абрамкин — ты наш президент! — восхищенно заскандировала толпа.

— Люблю я Россию… — колокольчиком расхохоталась Русенька.

— Гадина… — пробормотал я.

Дьяволица подошла ко мне. Игриво толкнула коленом.

— Потрахаться не желаете, г-н Козлов? Орал-вагинал-анал?

Горбунок в неистовстве затопал копытцами:

— Прочь, шмокадявка!

Руся заломила золотистую бровь:

— Я еще вернусь, горемычные протыкатели континуума.

— Жаль, не могу ее превратить в пупырчатую жабу, — прохрипел Иван.

Бесовка погладила мою щеку метелочкой.

— Чао, любовничек!

Крутнулась на ножке. Взвилась кипенно-белая юбчонка. Мелькнули лимонные стринги. Аннигилировалась.

Джинн дрожащей рукой выбил из мятой пачки беломорину. Зашмалил в открытую, наплевав на предостережения пожарников.

— Ясно одно… — произнес глухо. — Тимурку мы спасти просто обязаны.

— Я не переживу, — взвыл Горбунок, — если прольется кровь невинного младенца.

— Какой же он младенец? — потер я щеку.

— Не придирайся к деталям, — насупилась зебра.

— Байбакова, надеюсь, спасем, — Ваня, как Везувий, утонул в клубах смрадного дыма. — А потом надо куда-то лететь. Пора!

— Жрать! — взревел Горбунок.

 

205.

На Красной площади, подле Лобного места, не протолкнуться. Еще бы! Сам президент РФ облачился в красный балахон палача. Всенародно поправил на электроточилке топорик. Губы Абрамкина от предвосхищения важного действа хищно подрагивали.

Агенты ФСБ выволокли Тимурку. Ноги у подрывника волочились, щеки залил мел.

Я скосился на джинна.

— Чего же ты медлишь? Зашвырни Байбакова, скажем, в Урюпинск.

— Нет, сначала давай поглядим. Жуть любопытно…

— Методику изуверов мы должны знать изнутри, — поддержал Горбунок.

Тут на площадь с хоругвями и религиозными знаменами помпезно вышел крестный ход во главе с отцом Филаретом. На груди оного переливался яхонтами, топазами и алмазами полупудовый крест.

Агенты ФСБ (в своей праздничной одежде с золотыми лампасами и галунами) бросили Тимура к бетонному пеньку Лобного места.

— Многие лета! — взвыл Филарет. И осенил крестом всех собравшихся. Включая подрывника, цыплячья душа коего вот-вот воспарит в индифферентное небо.

Духовник президента РФ возложил намоленную ладонь на макушку Байбакова.

— Покайся, сын мой!

Подрывник молчал. Лишь лихорадочно дергались его щуплые плечи.

— Нечего лясы точить… — усмехнулся Абрамкин. — Экология в Москве ни к чёрту. Топор ржавеет. Не точить же опять?

Все собравшиеся зорко глянули на всенародно обожаемого президента. Под красным балахоном палача угадывалось молодое, мускулистое, литое тело готовое отхватить голову кому угодно. Виновному и невиновному. Даже святому.

— Вторично прошу, покайся! — волкодавом прорычал Филарет. Вознес над бедолагой полупудовый крест (яхонты, алмазы, топазы…). Казалось, сейчас этим крестиком, как ахнет, и топор не потребуется.

— Никого больше не буду взрывать… Каюсь! — из глаз Тимурушки хлынули слезы.

— Помилуйте засранца… — раздался одинокий вопль из толпы.

— Ну уж нет, — повел президент жилистой шеей. — Кладите Буратину на плаху.

И подрывника швырнули с центр зловещего круга. Буйную его головушку опустили на бетонный пенек.

Абрамкин взмахнул дивным топориком. Внутренне крякнул.

В синем небе кружили черные вороны. Сталь орудия мажорно сверкнула.

Сердце мое (наверное, и Горбунка) ушло в пятки, а джинн эдаким джигитом-вертуном крутанулся.

Топор обрушился на холостой камень. Высек искры.

Байбакова же (как материального объекта) и след простыл.

 

206.

— Россияне, что же это делается, а? — вскричал президент. — Где жертва? В упор не вижу.

Отец Филарет развел руки:

— Забрал сатана?

— Так должен же я кому-то башку отрубить? Вы чего?

— Сгинул по дьявольскому наущению, — гнул своё о. Филарет.

Абрамкин кинулся к святому отцу, схватил болезного за локоток, потащил к плахе.

— Распять его! — взвыл электорат. Все были до ужаса наэлектризованы, взвинчены. Шоу могло сорваться. И какое?!

— Окститесь, окаянные! — иерихонской трубой взвыл Горбунок. — Вы, чай, православные?

— Они виноваты! Они… — ткнул в нашу сторону перстом о. Филарет. — Вся смута от них. Джинн Ваня — агент, я уверен, Аль-Каиды. Зуб даю, внучатый племянник самого Бена Ладена.

— А мне все равно… — легко согласился президент. Послюнил палец, опробовал бритвенноострое топориное жало. — Сюда их!

Агенты ФСБ в праздничных мундирах кинулись к нам. Ноги у меня подогнулись. Горбунок затрясся, будто в эпилептическом припадке. Ваня же… крутнулся изо всех сил.

Экспозиция на Красной площади переменилась. Вместо разящего топора Абрамкин теперь держал букет ландышей. Да это еще что! Он оказался наг. Гол как сокол был и отец Филарет, с полупудовым крестом (яхонты, топазы, алмазы…) на по-обезьяньему мохнатой груди.

— Грехи плоти все отпу-у-у-ускаю! — баритональным басом прогудел Филарет.

Рассудок его, видимо, помутился.

Народ угрюмо молчал, затаился, смекая коллективным разумом чего да как. Потом раздался сиротливый смешок. За ним — другой. Буквально через минуту вся площадь корчилась в счастливых судорогах конвульсивного гогота.

— Я всегда голым хожу, никто не смеется, — обескуражено мотнул хвостом Горбунок.

Наконец, Абрамкин и отец Филарет осознали свой минорный удел. В позе купальщиков «ню» схватились за причинное место. Президент же букетик росистых ландышей не выпускал, держал мертво.

Ураганный смех поверг народ на брусчатку. Многие стали (как псы перед дождем) кататься.

Самое удивительное, президент с батюшкой Филаретом переглянулись, а потом уже и сами заржали в луженые глотки.

Лишь наше трио не проронило ни звука. Не до хахонек. Всемирно транслируемое шоу с Лобного места могло отбросить нашу отчизну на маргинальную обочину. Навсегда пригвоздив к позорному столбу отщепенцев и парий.

С гнетущими предчувствиями мы приковыляли в Перово.

Ваня с остервенением курил «Беломор»:

— Кришна поможет! Только он.

— Были у него… Толк нулевой, — скосился я на кудесника.

— Понимаешь, Юрок, Россию нужно перевести в иную ментальную плоскость. В эдакое четвертое измерение. А здесь без Благословенного не обойтись. Уж поверь мне.

 

207.

Кришна держал макаку вниз головой, тряс оную животинку изо всех сил.

— Бананом подавилась… — оглянулся на нас.

Мы терпеливо пережидали эскулапскую процедуру, хотя спешить нам, согласитесь, было куда.

Мартышка дернулась, раз-другой, шерстистое тельце провисло.

— Отошла? Почила? — просипел Горбунок.

Кришна прижал, как малютку, мартышку к груди:

— Смерти, чужестранцы, нет. Есть только бесконечная цепь перерождений.

Ваня с матросской сноровкой раскурил «Беломор»:

— Сделайте что-нибудь! Вы, как-никак, Избранный?

— Зачем? Я ведь рад за Ми-Ми… Теперь она возродится в облике хомо сапиенса.

Спорить с богом — себе дороже. И мы Сладостностопному все рассказали. О вакханалии веселья с садистским оттенком. Мотает, мол, святую отчизну на Русских горках.

Кришна сел на замшелый пенек античного баобаба. Заломил бровь.

— Кто у вас Верховный правитель?

— Блистательная вертикаль власти. Президент Абрамкин, — джинн сплюнул.

Благословенный протянул мне тельце макаки:

— Тогда — возьмите…

Я отпрянул.

Благословенный хмыкнул:

— Чудак-человек! Захороните ее рядом с дворцом Верховного правителя. Сорок раз кряду произнесете мантру «Харе Кришна». А я тут за вас помолюсь.

Ваня утонул в клубах дыма:

— Устраиваете игры богов?

— Чародей! — покраснел Кришна. — Никогда я еще не был так серьезен. Если захороните Ми-Ми на глубину одного локтя, изречете мантры, то душа Ми-Ми вселится, насмерть впечатается в душу вашего президента.

— Да у нас и так от власти исходят сплошь обезьяньи прыжки и ужимки … — всплеснул я руками.

— Ми-Ми мне был, как родное дитя. Кровинка! Добрый, чистый. Никаких блядских прыжков.

С трепетом я принял тело Ми-Ми. Оно еще было теплое.

— И поторопитесь… — нахмурился Кришна. — Времени у вас — всего час. Иначе эманация мартышки переселится в кого-то иного.

Ваня затушил бычок о каблук кирзача:

— Ну, мы отчалим?

Кришна встал, одернул светозарный хитон.

— Одно предупреждение… Поначалу результат переселения вас может слегка озадачить. Да что озадачить? Вызвать праведный гнев! Перетерпите. Дальше все пойдет веселей. Как по маслу.

— У нас от ударов о бетонную стену судьбы — дубленая кожа, — передернул спиной Горбунок.

— Молитесь на восток. Мантры, прости Господи, не забыли?

 

208.

Ми-Ми мы упокоили как раз посередке меж мавзолеем мирового вождя и могилой Сталина. Ровно на глубину локтя. Джинн нас убедил, что лучше всего подойдет именно его локоть. Спорить не стали.

Закопали. Ждем результат.

— На Красной площади вряд ли захоронения позволены, — заржал Горбунок. — Почему нас не расстреляли? Даже по-матушке не окрикнули?

— На площади вообще не оказалось ни одного человека, — потер я виски.

— Забыли о кирзаче? — устало обронил Ваня.

— Не верю я словам  Благословенного… — зебра мотнула хвостом.

— Горбунок, ты опять спешишь с выводами? В конце концов, это глупо.

Утром разбудил нас звонок. На проводе — президент.

— Срочно приезжайте в Овальный кабинет, — без «здравствуйте» обратился к нам Юрий Абрамкин. В голосе его звенел металл. — Дело государственной важности.

Мы переглянулись.

— Неужели сработало? — почесал джинн задницу.

— В президенте душа Ми-Ми? — порыл копытцем Горбунок. — Обрастет таперича обезьяньей шерстью?

— Вариантов много… — отреагировал джинн. — Понадобится, рихтанем.

На перекладных добрались до Красной площади. Не без волнения вступили в Овальный кабинет. А там со строгими лицами восседают Абрамкин и его верный пресс-секретарь, г-жа Альпенгольц. Все в черном. Глаза при этом несколько вытаращены.

Из настенных ходиков выскочила престарелая кукушка, сипло исполнила гимн РФ.

— Чуть не просрали Россию! — с укором обратился к нам г-н президент.

— А ведь у вас кирзач и дивная способность рихтовать столбы… — подхватила Алина Борисовна. Сочные ее губы гневно кривились. — Где вы, сучары, были?

— А где были вы?! — боднул башкой Горбунок. — Ведь это все-таки вы, а не мы, блистательная вертикаль.

Абрамкин вскочил, энергичными шагами закурсировал по кабинету:

— Г-жа Альпенгольц, нам пора забыть о взаимных претензиях и обидах. Пора переходить к конструктивному диалогу. Мотор отчизны заглох окончательно. Бобик сдох.

— Какой Бобик?  — отпрянула пресс-секретарь.

— Тот еще Бобик! Надо открыть капот и поковыряться в двигателе. Может, там паук какой свил гнездо? Или аккумулятор могильно окислился? Двигатель необходимо чинить. Без инфернальной поддержки вашего трио не обойтись.

— Навести немецкий порядок! — отчеканила г-жа Альпенгольц. — Оживить Бобика.

Джинн вальяжно откинулся в глубоком кожаном кресле:

— Бобика, говорите?

Президент подошел к стене, дернул за витой золотой шнурок.

Откуда-то из-под потолка упал экран. А на нем — карта Руси. Все мегаполисы отмечены красными звездочками.

— Завтра будет опубликован мой Указ, — задумчиво произнес президент. — Возможны волнения. Народ-то безбашенный.

Абрамкин достал из кармана ручку, тряхнул. Она превратилась в указку. Ткнул в карту.

— Попрошу вас выезжать в горячие точки. От Владивостока до Калининграда. Калачом и, как пить дать, кнутом усмирять разбушевавшиеся массы.

 

209.

Указ г-на президента поразил лапидарностью. Гражданам в строжайшем порядке предписывалось соблюдать десять Нагорных заповедей. За неповиновение — кары.

— Это технически невозможно… — взвыла зебра. — Страна сплошь ворует и прелюбодействует. А уж кумиров не счесть!

Ваня медитативно тянул беломорину:

— Забыл о напутственных словах Кришны? Ничему на первых парах не удивляться. Сжать зубы, терпеть.

Покалывало холодком апрельское утро (открыта форточка). Посвистывали неведомые нам пичуги. Плешивый голубятник стоял на сараюшке, размахивал шестом с флажком. В лазурном небе блаженно кувыркались золотые голуби.

В дверь раздался резкий звонок.

На пороге — трезвый до хрустального звона Ерофей Мафусаилов.

Зорко глянул на карманы его пуховика. «Агдам» не торчит.

— Братья и сестры, — возопил Ерофей, — свершилось!

— Бродят хмельные дрожжи? — нахмурился джинн.

— Да какие там дрожжи? Я весь устремлен в позитив.

Мафусаилов стоптал зашмыганные кроссовки, упал тощим задом в драное кресло.

— Неужто на вас так подействовал Высочайший Указ? — боднул башкой Горбунок.

— Не без этого… — обрадовался прозорливости зебры забулдыга. — Вся моя прошлое — шняга и ложь. Десять заповедей! Все остальное от лукавого.

Ваня сосредоточенно пыхнул:

— Товарищ, зачем к нам-то?

— Прочитать первые десять строк новой поэмы «Нагорные истины». Только что наваял.

— Ерофей, ты только не обижайся, — скосился я на ошалевшего однокашника. — Почему ты все делаешь по Высочайшему Указу?

Плечи Мафусаилова опустились:

— Юрок, я человек магистральный. То бишь, мэйнстримный…

— Выражайтесь по-русски! — взъярился Горбунок.

— Из потока. В стае — лай не лай, а хвостом виляй.

Джинн взметнул бровь:

— А бухали тоже в мэйнстриме? В тренде?

— Я плоть от плоти народа. Его зерцало. Пусть и кривое. Талант, собака, дает кривизну.

Я озадаченно почесал затылок:

— Все это похоже на бред…

— Верно! — подхватил Горбунок. — У зебр, например, нет десяти заповедей. Негласный кодекс чести, конечно, имеется. Будешь вести себя как последняя скотина, загрызут свои же сородичи.

Ерофей достал из кармана замасленный листок:

— Слушайте! Всего десять строк.

Ваня затушил бычок о кирзач:

— Покиньте нас, легендарный менестрель… И без того тошно.

Мафусаилов насупился, вдел стопы в кроссовки, заковылял к двери.

— Я думал вы мне друзья… Обидно до слез…

В подъезде раздалось его глухое рыдание.

 

210.

После опубликования Указа жизнь в России будто подморозило, сковало хрупким ледком. Всё также сограждане продолжали хлестать пиво, да лупасить друг друга. Только как-то осторожней, поделикатней, что ли?

— Все идет нормалек! — заржал Горбунок. — Пора убираться в пампасы.

В одно чудное весеннее утро мы проснулись от топота казарменных ног. Явно облаченных в сапоги со стальными подковками.

Глянули в окно. А там маршируют с калашами и резиновыми дубинками наперевес бойцы в черной форме. В петлицах ярятся на солнце какие-то золотые загогулины.

Джинн выскочил на балкон.

— Бравые ребятушки, какого рода войско?

Молодцы остановились. Толстомордый полковник откликнулся прокуренным дисконтом:

— Гестапо морали, дедушка.

— Какой же я дедушка? — обалдел Иван.

— Следим за исполнением десяти заповедей, батя, — петухом проорал щуплый лопоухий сержантик.

— Святые угодники… — простонала зебра.

Мои пальцы сами собой нащелкали номер президента Абрамкина. А тот, на голубом глазу, не разделил нашей оторопи.

— Да, появилось гестапо. Профилактические меры. Не волнуйтесь, Оптинских и других старцев оно не трогает. А вы будьте всегда на низком старте, нам пособить.

— Это же свежеиспеченная инквизиция? — захрипел Горбунок.

— Повторяю — гестапо!

— Ну и название… — икнул я.

— Ужас от фашистской тайной полиции у русских в крови. Поэтому для предупреждения моральных правонарушений лучше не выдумаешь. Идеальный вербальный посыл.

Ваня трясучими пальцами выбил папиросину:

— И кто всем этим верховодит?

— Отец Филарет. Десять заповедей — по его ведомству.

— Похоже, о пампасах надо забыть, — нервно зевнул Горбунок.

— На помощь Филарету пришел Егор Кобылкин. Да, вы его знаете.

— В основном, с плохой стороны… — закашлялся джинн дымом.

— В нем, кстати, проснулся дивный дар сканировать и рихтовать кармические столбы. По вашей пошел инфернальной тропке.

 

211.

События развивались в ритме престо. Насилия пока не было. Только устрашающих гестаповцев становилось все больше. Зайдешь в метро — там сплошь дегтярная форма с золотыми петлицами. К петлицам я пригляделся. На них — зазывно трубящий злой ангел.

Хомо сапиенсы, как водится, продолжали прелюбодействовать и воровать, лжесвидетельствовать и создавать кумиров.

Тогда в бой ринулась тяжелая артиллерия. Кобылкин Егор Исаевич принялся сканировать и рихтовать карму. Начал с крупных стадионов («Лужники», «Динамо»), а потом обосновался на Первом канале Останкино.

Перед каждым таким терапевтическим сеансом отец Филарет нараспев читал десять Нагорных заповедей. Ему на русских гуслях аккомпанировал несравненный телеведущий Митрофан Урканд.

Потом же психоделический гуру бешено крутился на эрзац-кирзаче. Из каблука валил дым. На щекастом лице гуру — восторг вдохновенья.

— Неужели выйдет? — Горбунок панически запрял ушами. — Это же моя прерогатива?

— Увидим… — джинн сощурился.

Русаки стали попадаться с перебинтованными головами. Взгляд из-под грязных бинтов овечий, мутный, покорный.

Я настучал на мобиле президента РФ:

— Перебинтованный черепа — результат рихтовки?

— Не всегда… — ответил загадочно.

— Так что же это? — возопили мы.

— Точечное хирургическое вмешательство. Лоботомия.

— Пожалуйста, объяснитесь! — закашлялся дымом Иван.

— В лобной части мозга есть участок, который блокирует исполнение десяти заповедей. Если его удалить, над гражданином загорается нимб святости.

— Это одобрил отец Филарет? — прохрипел я.

— Благословил двумя руками. Осенил полупудовым крестом. Причем — спонтанно. Такое знамение, поверьте, дорогого стоит.

— Пропала Россия! — прохрипел Горбунок.

— Напротив! Возродилась из пепла… Как Феникс.

Все-таки зебра оказалась ближе к истине. В Великом Новгороде вспыхнул бунт против очистительной лоботомии.

В срочном порядке в город на Волхове прибыл отборная дивизия гестапо морали.

Для затравки непокорных дубасили резиновыми палками. Затем сбрасывали с пешеходного моста через реку, прямо напротив храма святой Софии.

Все это действо транслировалось по ТВ, с комментариями Егора Кобылкина и отца Филарета.

Когда же мы увидали, как упавших в Волхов гестаповцы добивают  жестким ударом багра в темечко, то просто окоченели от ужаса.

— Это же исток Руси! — пробормотал джинн. — Зачем откатываться во времена Иоанна Грозного?

Крутнулся.

 

212.

Кирзач доставил нас на пешеходный мост через Волхов. Там творилась форменная кровавая баня. От проломленных черепушек вода стала бурой.

— Тут рихтовкой столбов не поможешь! — панически завизжал Горбунок.

— И я тут бессилен, — поддернул мотню Ваня.

— А кому тут нужна моя мачистость и сексапильность?! — по-бабьи всплеснул я руками.

— Красотища-то какая! — услышали мы за нашими спинами торжествующий голос.

Обернулись…

В строгом джинсовом костюме (воротник из шерсти серебристого бобра), со стальной косой на плече, эдаким фортенбобелем, подбоченилась матушка Смерть.

— Здравствуйте, родные!

— Опять? — простонала зебра.

— Глядите — какая страда! Триумф…

— Помогите стопорнуть сумасбродство, — молитвенно прошептал я.

— В 21-м веке — гестапо? Нонсенс! — обескуражено джинн крякнул.

— Ваня, дорогой, сами сыщите альтернативное решение.

Джинн нахмурился, побагровел, завертелся.

Внезапно на Софийской звоннице грянули колокола. И как грянули?! Зазывно джазово, властно попсово, заздравно плясово.

И новоиспеченные поборники высокой морали кинулись в пляс. Причем исполняли исключительно южноамериканские танцы. Самбу, румбу и ча-ча-ча.

Ваня шмыгнул носом, заломил набок треух.

— Вот такая фантазия. Временное плясовое помешательство гестаповского легиона.

— Молодец! — одобрила Смерть. — Насколько временное?

— Пока у звонаря есть силёнки.

На лихо отплясывавших гестаповцев мы загляделись. Новгородцы, пусть и на короткое время, ан спасены.

Медленно спустились с моста к песчаному пляжу. Сели на лавочку вместе с матушкой. Апрельское солнышко мажорно отблескивало на жале стальной косы. Над Волховом нарезали круги горластые чайки. Вода возвратила себе прежний цвет. Серый, задумчивый, вечный.

Горбунок, позабывшись, выделывал ножками танцевальные па. Полосатая его спина синкопировано дергалась. Да, африканец, бесспорно был музыкален.

Ваня выбил из пачки папиросу. Ломая от поспешности спички, закурил.

— Чуете, идет весна? Воздух-то какой? Хоть режь ломтями.

Я же размышлял о скоротечности всего сущего. Ведь рядом всегда бродит Смерть с блескучей косой.

О чем мозговала сама матушка?

Да, хрен ее знает!

 

213.

— Мои дорогие, — матушка благосклонно оскалилась, — хочу вам дать дельный совет.

Ваня скосился:

— Периодически менять на звоннице джазового звонаря?

— Перенаправить энергию русаков в иное русло.

Зебра оскалилась:

— Какой вам резон нам помогать?

— Где я себе еще подыщу такое балаган-шоу? В аду, поверьте мне, скука, хоть святых выноси.

— Проехали… — нахмурился я.

— Ша! Так вот… Вместо спасения святой Руси, пусть русаки выручают весь мир. Глобально!

— Да, мы же всегда страдаем от избытка мессианских идей… — почесал джинн задницу.

— Впрочем, как хотите.

Смертушка упруго поднялась с лавки. Поправила на плече разящую косу. Аннигилировалась.

Софийский колокол замолчал. Повисла зловещая пауза. Хрипато орали дебильные чайки. И сразу же на пешеходном мосту появилась пара гестаповцев, волокущая мужика с низкой моралью.

— Ёлики-моталики! — Иван крутнулся.

И над Великим Новгородом опять поплыл джазовый, малиновый звон-перезвон.

Поборники строгой морали бросились отплясывать ча-ча-ча. Несостоявшаяся жертва опрометью скрылась в кустах колючего тёрна.

Симфонией Моцарта №40 (полная полифония!) зашелся мобила.

— Алло? — настороженно выдохнул я в трубку.

— Гестапо отменяется! — ликующе выкрикнул президент. — Надо же, и название какое удумали?.. Десять заповедей не по плечу и серафимам. Я уж умалчиваю о херувимах.

— Что произошло? — осторожно прозондировал я почву.

— Не стоит ковыряться в вековечных болячках. Сами затянутся. Весь мир погряз в грехе и вопиет люто. Мы должны срочно прийти на выручку. В этом наша высокая миссия, братский интернациональный долг.

— Ближайшие действия? — заржал Горбунок.

— Создать новую Армию Спасения. Из чистокровных русаков. И рассылать во все горячие точки.

— Это война? — гулко сглотнул я.

— Если и война, то без крови. Вместо меча — сверкающий дух. Это битва идеологий, а не свист пуль. Никакой зацикленности на религиозных догматах. Полная свобода души. Почти анархия. Только в цивилизованном, само собой, русле.

 

214.

Вернулись в Златоглавую. Стали ждать результатов. Первым весомым (кг 90) результатом оказался отец Филарет.

Ворвался к нам в черном балахоне. На носу от возбуждения повисла хрустальная капля пота.

— Не там мы шукали, не там! Вы в курсе сколько потенциально православной паствы у нас под боком?

— Сколько? — пробасил Горбунок.

— Один Китай чего стоит?! Надо создать мощный телевизионный кулак. Назвать его, скажем, «Солнце моё». Да и сокрушить Китайскую стену.

Ваня истово поперхнулся терпким дымом:

— Это война?

— Миссионерство! Если хотите, новоявленный Крестовый поход. Миллиарды православных… Как же они будут нам за все благодарны.

— Не думаю… — почесал я затылок.

Джинн придержал меня за рукав.

— Юрочка, умоляю, помолчи. События развиваются пунктуально по плану.

— Ах, да… Могила!

Зебра трогательно захлопала детскими ресницами:

— Уважаемый отец Филарет, что вам от нас-то нужно?

— Потребна поддержка.

— Вы же сами сканировали и рихтовали карму?

— Ай! Об этом даже зазорно вспоминать. Срамота на мои сивые локоны…

— Самоуничижение — паче гордости, — механически пробормотал я.

— Юрбас, я же просил, — джинн плюнул в форточку.

— Только на вас уповаю, — набычился Филарет, — братья и сестры!

— Да где вы сестер-то узрели? — гневно затопал копытцами Горбунок. — Тем более, с патологическим ударением?

— Это всего лишь старославянская фигура речи… Ладно. Пока!

Филарет швырнул свое дородное тело к двери, кубарем скатился по лестнице. На улице сверкнули алмазы, топазы и яхонты креста.

Ваня затушил бычок о каблук.

— Приготовьтесь, друзья, сейчас перед нами пройдет парад уродцев. И у каждого в рукаве — мессианский фантом, черная карта, джокер.

— Одна шизуха сменит другую… — скорбно понурился Горбунок.

— Пусть родина хоть на минуту вздохнет, — прошептал я.

Вышли прогуляться. Тишь, благодать. Нигде не видать перебинтованных голов после гуманистической лоботомии. Ни черной формы гестаповцев морали. Видимо, энергия русаков уже перекоммутировалась. Только куда? Непонятка…

— И угораздило же с моим умом и талантом родиться в России? — вскричал я.

— Юра, — помрачнел чародей, — когда цитируешь классиков, особенно Пушкина, не ленись, дружок, называй источник.

— Это моя мысль!

— Какая гордыня… Сатанинская… — проворчал полосатый.

— Бывали дни веселые! — услышали мы до оторопи родной голос в проулке.

Прямо на нас, с бутылкой «Агдама» в руке, вывернул Ерофей.

— Здорово, однокашник! — обхватил меня за плечи, слегка окатив портвешком. — Поздравь меня. Эпохальная поэма, «Гусь-Хрустальный», идет, ей же ей, на Нобелевку.

 

215.

— Кто же вас, дурака, номинировал? — шепотом заржал Горбунок.

— Отец Филарет. У него громадные связи. В самом Ватикане! С Римским папой на короткой ноге. Да и с королем Швеции, кажется.

— Тогда, конечно…— Иван потрясенно таращился на творца бессмертных поэм.

Мафусаилов поднял «Агдам». Махом в позе горниста треть высосал.

— Я ведь, ребятушки мои, понял главное. Мне опять же отец Филарет разъяснил. Не стоит зацикливаться на болячках Руси. Сами пройдут… Надобно кинуть окрест зоркий взор. Ведь весь мир стогнет и корчится. Это нормально.

— Именно стогнет и корчится? — сощурилась зебра.

— Возьмите королевских пингвинов. Солнце через озоновые дыры им плавит мозги. Происходит нечто вроде лоботомии.

— А как залатать? — сглотнул я слюну. — Я не о мозгах… О небе?

Ерофей поболтал бутылку, с жизнеутверждающим бульканьем допил до дна.

—  Силой горнего духа. Всё! Побегу за бухлом. Мне отец Филарет подъемные выдал. Куража ради.

На ножках кузнечика Мафусаилов метнулся к пивному шалману.

Горбунок порыл копытцами:

— Похоже, Русь возвращает себе статус-кво.

— По крайней мере, — задумался я, — бинтов после лоботомии теперь не видать. И в Волхов с моста не швыряют.

Тупо бредем по Старому Арбату мимо памятнику Окуджаве. Глядим — у Вахтанговского театра толпа. Бойко гудит голос оратора.

Приближаемся…

А там, подбоченившись, возвышается отставной алмазодобытчик, Паша Брюхатый. От всего сердца витийствует:

— Я свои алмазы, закопанные в подмосковном лесу, потрачу на спасенье королевских пингвинов. Три бочки алмазов — на кон!

— Браво! — взревела толпа. — Вот это по-нашему… Настоящий русак! Плоть от плоти.

Паша шагнул в сторону. Его козырное место занял лысый старикан, со сквозящей на ветру зеленоватой бородкой.

— Братья и сестры! — возопил глашатай. — Самое главное — оградить от хомо сапиенсов бабочек-махаонов. Географическая привязка? У Мичиганских озер. Насекомые гибнут! Люди же, подлые твари, их топчут ногами…

Я взял Павла нежно за локоток.

— Ты это серьезно? О пингвинах?

— Завтра же вылетаю на Южный полюс. Кобылкин излучатель гениальности модифицировал в лататель озоновых дыр. Станет небо как новенькое. В якутских алмазах! Для королевских пингвинов взыграет рай на земле. Эдем, блин! И это не шутка.

 

216.

Троекратно (по русскому обычаю) с меценатом облобызались. Отпустили его с миром на все четыре стороны. А сами завернули в кабачок «Французский поцелуй». Джинн настоял, мол, срочно надо промочить горло.

Покои заведения оказались компактны, уютны. Из-под потолка лилась попсовая музыка. По стенам почему-то развешены колеса телег, серпы и косы, снопы зрелой пшеницы. Остро тянуло дерюгой, дёгтем.

— И причем тут Франция? — заржал Горбунок.

Заказали парижского пива, марсельские сардельки. Зебре попросили принести пророщенный овес из Бордо.

Тут я заметил странную особенность заведения. За столиками — сплошь фемины. Ни одного мужика. Взгляд у всех томный, а то и рыскающий.

— Милая… — обратился я к официантке с русой косой до откляченной попы. — Почему только женщины?

— Мужчины разъехались спасать мир. Женщины более склонны к домоседству.

Ваня щелчком выбил из пачки беломорину.

— И что же они делают здесь?

— Шерше ля фам. Только наоборот. Ищут мужчину.

— А как же тогда десять Нагорных заповедей? — агрессивно заиграл я желваками.

— Смешной вы… — вильнув аппетитными ягодицами, гёрл удалилась.

Ваня положил мне на плечо добрую тяжелую руку:

— Юрок, оглядись и расслабься. Отпусти вожжи.

Я последовал совету. То есть, огляделся. Экий же колумбарий! Тьфу, розарий. Застиранные, туго обтягивающие бедра, джинсы. Белоснежные блузки с воланами. Даже, модифицированное под компьютерный век, жабо!

— А мне здесь вкусу… — повел губой Горбунок.

На подиум поднялась наша знакомая официантка. Сняла передник. Отдернула блузку. Интимно пощелкала по головке микрофона указательным пальцем.

— Дорогие друзья! Сейчас перед вами выступит трио «Пещерные люди». Не судите их строго. Это дебют. Проба пера. А номер называется, как и наш кабачок, «Французский поцелуй». Почему именно так? Сейчас поймете.

Ваня сделал добрый глоток пенного пивка, пронзил вилкой марсельскую сардельку:

— Любопытно!

— Весьма… — зебра сунула мордень в ароматную охапку овса.

Грянули какие-то горны и тамтамы. На подиум, почти в неглиже, выскочили три крали. Лишь узкая плоска дерюги на груди, да меж шустрых божественных ног.

 

217.

Ах, как же они отжигали!

Какие кренделя откаблучивали…

И все с каким-то блядовитым вывертом.

Первым номером выступала почти двухметровая брюнетка. Может быть, трансвеститка. Не знаю… Глаз на ней, увы, не мог отдохнуть.

Вторым — шатенка, стриженная под мальчишку. Эманация дивной женственности исходила от всего ее тела.

Третьим номером отплясывала мелкого росточка блондинка, с ямочками на щеках. Конопатая. Эдакая набоковская Лолитка, только чуть постарше. Лет девятнадцать.

Наш столик располагался рядом со сценой. И Лолита сгибалась надо мной, потряхивала молодыми грудями. А то и поворачивалась, демонстрируя аккуратный маленький зад.

Я непроизвольно подергивал мускулистыми ногами.

В финале пещерного танца, так сказать, в его очистительной коде, Лолита украдкой схватила меня за руку. Ладошка ее оказалась теплой и крепкой.

Виляя попкой, отправилась к выходу.

— Мне в клозет! — сообщил я друзьям, вскакивая за чаровницей.

— Эка невидаль… — сардонически заржал Горбунок.

В коридорчике Лола дождалась меня, толкнула в темную комнатушку.

Щелкнула выключателем.

Пригляделся… Нечто вроде склада. Тюки тряпья на стеллажах. Макет Эйфелевой башни из побуревшего папье-маше. Какие-то карнавальные (смеющиеся и рыдающие) маски, накладные (все в сверкающих сапфирах) гульфики.

— Занятно… — взял я и даже понюхал гульфик.

Тянуло болотной прелью.

Лолита обняла меня, шаловливой ручкой дернула зиппер.

О, как же возликовал мой жеребец! Закусил удила… Пена с лошадиных губ…  Впрочем, губы в этом описании явно излишни.

Дева поймала коня (фаллос) за уздцы, отправила его себе в верхнее устье (рот).

Мошонка моя подобралась и радостно запульсировала.

Да, именно о таком внезапном сексе я мечтал много лет.

Всегда стимулирует внеурочность, внезапность.

Лола исподлобья глянула:

— Теперь раздень меня…

Я сдернул дерюжный разлохмаченный лифчик.

Грудь, махонькая и крепкая, осыпана родинками.

Девушка вильнула ягодицами:

— Теперь — низ.

И я властным движением сорвал дерюгу меж ее божественных ног.

Русый лобок весьма мил. Извилистые срамные губы пока сжаты.

— Не узнаешь? — проворковала Лолита.

— Мы разве встречались?

Срамные губы раздвинулись сами собой.

Во влажной и розовой глубине защелкали острые треугольные зубы.

Акульи!

В три ряда, хищно загнутые.

— Это же я, Русенька… Войди же в меня, дорогой!

Стон ужаса взорвал ресторан.

Для уточнения — мой стон.

А Руся самодовольно усмехнулась, аннигилировалась.

На полу лишь осталось лохматое дезабилье.

 

218.

На полусогнутых вернулся к друзьям.

— Юрик, что-то не так? — встревожено заржал Горбунок.

Я всё рассказал, понурив буйную голову:

— Повсюду мерещатся акульи зубы.

Ваня хлебнул пивко:

— Ну, пока со мной кирзачок будь спок!

— Время лечит… — мотнула хвостом зебра.

Покинули «Французский поцелуй».

В ошалелой медитативности бредем к Перово.

Вдруг… Что такое? У дверей ломбарда на расстеленной картонке сидит Тимур Байбаков. Перед ним распахнутый рюкзачок. А в нем — медь-серебро. На груди Тимурки табличка с рукописными литерами: «Подайте на пропитание бывшему подрывнику золотых унитазов».

— Байбаков, ты чего? — присел я на корточки пред однокашником.

Тот глянул на меня красными воспаленными глазами:

— Кризис у меня, Юрок… Наверное, среднего возраста. Я, как царь Соломон, разочаровался в мироздании. Суета всё и погоня за ветром.

Джинн с хрустом почесал зад в ватных штанах:

— Молодой человек, вокруг же сплошное место для подвига. Гибнут императорские пингвины. В Гвинее назревает фашистский путч. На Северном полюсе, к бабке не ходи, тают, как сахар в чае, айсберги.

— А мне какое дело? Пущай тают…

— Так что же вы хотите? — Горбунок передернул спиной.

— Умереть… Уснуть… Стать землей. И пусть из моего праха вырастет дерево. Скажем, черешня.

— Шпанка? — уточнила зебра.

— Да какая разница? — изумился экс-подрывник. — Пусть даже груша.

Ваня потянул Байбакова за воротник:

— Вставайте… Ваше пропитание теперь — моя проблема.

— Да пропитание — это так… Фигура речи. Умереть… Уснуть…

Горбунок хватил зубами подрывника за локоток:

— Вставайте, батенька! В Перово я вам просканирую и отрихтую карму. Вернете олимпийскую форму.

Тимурка поднялся. Набросил рюкзачок с мелочью на тощие плечи.

Подходим к отчему дому. А тот весь полыхает праздничной иллюминацией.

— Не экономно вы живете, не экономно… — старчески проворчал Байбаков.

Дверь оказалась открытой. А за ней — гудящая, как пчелиный рой, толпа. А перед оной (толпой) горделиво стоит г-жа Альпенгольц с указкой в руке. И говорит звучным голосом:

— По распоряжению президента РФ, эта квартира преобразуется в исторический музей федерального значения. Ведь обитатели этой злополучной квартирки смогли перевернуть весь мир. Несколько раз спасти его от Армагеддона.

 

219.

Пресс-секретарь приметила нас.

— А вот и сами герои. Сказочные Батыи. Русский джинн Ваня с магическим кирзачом. Зебр Горбунок, сканировщик и рихтовщик кармы. Мачо и вулканолог Юрий Козлов, в роли связующего звена, модератора. И подрывник Тимур Байбаков. Он в этой компании явно лишний.

— Как это лишний? — Тимурка побагровел речным раком, сваренным живьем в кипятке. — Я — катализатор всей этой истории. Где-то даже ее детонатор.

Г-жа Альпенгольц облизнула пухлые губы:

— Дамы и господа, вы можете взять автографы у героев России.

Гурьба русаков кинулась к нам.

Мне на подпись почему-то протянули фолиант Ерофея Мафусаилова «Гусь-Хрустальный». Джинну — психоделический труд Егора Кобылкина «Я и Вселенная». Тимуру Байбакову — брошюру Паши Брюхатого «Меценатство как способ функционирования русской души». Горбунок, не мудрствуя лукаво, слегка прикладывался к спинам поклонников чумазым копытом, вместо рукописных литер.

Через четверть часа наши обожатели потянулись к выходу.

К выходу потянулась и г-жа Альпенгольц, да я поймал ее за рукав походного френча.

— Алина Борисовна, объяснитесь! Что за вторжение в приватную собственность?

— Ах это?.. Совсем замоталась. Поверьте, друзья мои, народная тропа сюда не зарастет.

Горбунок раздул усы:

— А где прикажите жить нам? Где потреблять свое пищевое довольствие?

Г-жа Альпенгольц усмехнулась:

— Об этом Юрий Абрамкин позаботился. Он милостиво выделил вам трехкомнатную квартиру в Спасской башне. Согласитесь, героям России логичней всего обитать с вертикалью.

— А мне? Где прикажите жить мне? — взвизгнул Тимур Байбаков.

Алина Борисовна, сощурившись, оценивающе окинула щуплую фигурку подрывника.

— О вас высочайших постановлений пока не было. Если хотите, оставайтесь в этой квартире.

— На каком основании?

— Скажем, в качестве сторожа.

Тимурка поёжился.

Ваня хотел вытряхнуть из пачки беломорину, да в сердцах сплюнул. Энергичным шагами закурсировал по залу. Произнес глухо:

— Раз история завершена, я убираюсь восвояси. Делить кров с Юрием Абрамкиным не хочу. Подальше от царя, поближе к кухне. То есть, к испанской бабе Бругильде. В Сеуту!

— Да и мне тут больше нечего делать! — возмущенно прохрипел Горбунок. — Ближе к царю, ближе к смерти. В Африку! В родные пампасы… К супружнице Мэри.

Г-жа Альпенгольц достала из сумочки крокодиловой кожи тонкую ароматическую сигаретку. Щелкнула золотой зажигалкой.

— Ну, а вы? Юрий Ибрагимович… Вам же еще памятен Овальный кабинет с венценосной кукушкой?

В сознании тотчас вспыхнула картинка с зубастой вагиной.

— Помилуй, мя Господи… — потерянно пробормотал я.

Алина Борисовна нахмурилась:

— Впрочем, мне пора! По постановлению правительства РФ вам в этой мемориальной квартире разрешено оставаться три дня. А потом — адью! Иначе…

— Иначе? — сглотнул я.

— Спецназовцы вас отсюда вышвырнут.

— Героев России? — прошептал Горбунок.

— Закон есть закон… Нарушать его нельзя даже героям.

Вильнув поджарыми ягодицами, глашатай Кремля удалилась.

 

220.

Тут в дверь раздался не звон, а стук. Глянули в глазок — никого.

Стук повторился.

Требовательный, с какой-то даже отчаянной ноткой.

Отпираем.

И в квартиру на четвереньках бодренько вбегает Митрофан Урканд. Прославленный телеведущий, гениальный остряк, да и просто душка.

— Что такое? — панически заржал Горбунок.

— Каюсь! Каюсь!.. — Митрофанушка принялся биться сократовской головой о помойный паркет. — Я в вас меньше всего веровал.

Ваня скрестил руки:

— Батенька, вы о чем?

Урканд поднял умытое соленой влагой лицо. Губы его скорбно подрагивали.

— Называл вас про себя — паркетные шаркуны. Поводыри зебры. Плейбои хреновы. А теперь мне, будто Вию, открыли вежды.

— Что открыли? — поправил рюкзачок с мелочью Байбаков.

— Вежды… Очи… Оказалось — истинные герои были рядом. Одаривали меня своей искренней дружбой.

— Неужели? — оторопел Горбунок.

— Пусть вы меня только терпели. Это уже величайшая честь.

Джинн сел на корточки пред четвероногим Уркандом. По-отцовски погладил его кудлатую голову.

— Встань, сын мой! Встань и иди!

— Куда? — всхлипнул Митрофан.

— Я знаю куда! Я! — заиграл желваками Байбаков. — Пусть он вместо меня станет сторожем этой мемориальной квартире.

Митрофан молодцевато вскочил. Расправил богатырские плечи:

— Это возможно?

— Вполне… — сглотнул я. — Нам сама г-жа Альпенгольц, пресс-секретарь президента РФ, сообщила об открытой спешной вакансии.

— Какая радость!

Зебра стремительно подошла к зомбоящику. Лягнула копытцем.

— Давайте на прощание просканируем мир.

Я взял пульт. С летучестью виртуоза-пианиста пробежался по сотне каналов.

Смотрим…

На Южном полюсе удалось запустить лататель озоновых дыр. Результатов пока никаких. Однако пингвины уже воскресли духом, расхаживают, сукины дети, гоголями-моголями.

В Гвинею отправилась Армия Спасения из Магадана. От нашествия белых, африканцы тут же потеряли интерес к фашистскому путчу.

Армия Спасения из Череповца отучила японцев делать харакири. Начисто забыли азиаты дурную привычку.

Шарик земной преображался на глазах.

— Вы выкованы из стали! — вскрикнул Урканд.

— Из чистой стали… — услышал я над собой до боли знакомый голос.

Задрал голову.

Надо мной мимолетным видением промелькнула матушка Смерть, с косой на плече.

 

ЭПИЛОГ

Через сутки кризис на златой Руси сам собой рассосался. И экономический и моральный. Ожили фабрики и заводы. Заколосились тучные нивы. Чиновники надели черные тройки с пропыленными от долгого бездействия галстуками, бодро вышли собирать обильную мзду. Веселыми табунками по Тверской-Ямской гарцевали молодые путанки. Появились и умиротворенные мамаши с радужными колясками.

— Статус-кво, бляха-муха! — изрек Ваня. — Шито-крыто!..

Кряжистой походкой подошел к холодильнику. Щелкнул дверью. Налил до верха глиняный бокал «Жигулевского». С наслаждением хлебнул. Оттер пену рукавом бушлата.

— Наша Одиссея подошла к финалу…

— Баста! — рявкнул Горбунок. — Катарсис достигнут… Кода!

— Опять в свою Африку и Марокко? — не удержался я, взял у Вани бокал, с упоением отпил.

Тут в эпилептических судорогах забился телефон. На проводе — наш обожаемый президент, Юрий Абрамкин.

— Ребятушки, — зарыдал он в трубку, — здесь такое!..

— Конкретно? — Ваня метнулся к холодильнику, за очередным «Жигулевским». Щелкнул дверью. А внутри — пустота.

Вертикаль лепетала обиженной скороговоркой:

— Под меня копает Алина Альпенгольц. Мой пресс-секретарь. Хочет, собака, сесть на мое место. А я свой трон так просто не сдам!

— Чегой-то она? — заржал Горбунок.

— Говорит, что все беды на Руси от субъектов со звонкими яйцами.

— Сказочка про белого бычка, — угрюмо проворчал джинн.

— Спасите! SOS!

— Нет уж, милейший, расхлебывайте эту кашу сами, — скрестил я руки. — С феминистками мы уже боролись. Ни к чему хорошему это не привело. Зубки у них ого-го! И сверху и снизу.

— Help!..

Джинн грянул трубку на рычаги.

— Да это же сам президент? — оторопела зебра, тяготеющая к верноподданнической паранойе.

— И чего? У нас же народная власть?

Ваня залез за пазуху. Протянул мне стальное кольцо.

— Есл

8-915-192-42-31 (моб.)

E-mail: artkangin@gmail.com

http://kangin.ru/

12,85 п. л.

 

 

Артур КАНГИН

 

 

С ДЖИННОМ АРМАГЕДДОН ОТМЕНЯЕТСЯ

 

 

1.

После нашей победы над экономическим кризисом накатила райская благодать. Да тут подоспела вторая волна кризиса. Армия нищих на площадях жгла костры из картонных коробок. На чадном огне жарила сосиски «Студенческие». Горемычные девушки легкого поведения охотно отдавались за кусок ситного хлеба да глоток «Агдама». Даже самого президента РФ, нашего обожаемого Юрия Абрамкина, охрана пару раз под белы ручки уводила от станции метро «Баррикадная», где он с иконкой «Нечаянная радость» на груди клянчил милостыню на операцию по коррекции мозга.

Пальцы мои сами собой нащупали стальное кольцо в кармане халата. Слегка потерли. Да где там слегка! Потерли с яростью лютой.

Воздух наполнился бодрящим озоном. На горизонте промелькнули грозовые всполохи. И чрез миг в моей хрущевской кухоньке оказался джинн Ваня и полосатая лошадка, точнее, зебра с горбом, легендарный рихтовщик кармы, Горбунок.

Джинн медитативно закурил «Беломор», пыхнул терпким дымком:

— А мне, признаться, ведьма Бругильда слегка надоела. Всё трах да трах… Что с нее возьмешь? Баба-с…

— Мозг как у курицы! — опрометью бросился я обнимать своих подельников.

— Да что тут у вас? — вывернулся из моих объятий Горбунок. — Все так дурно?

— Вторая волна кризиса напоминает Армагеддон.

— Айда со мной в Африку! — буркнула зебра. — Там все катаклизмы по барабану. В оазисах имеется ключевая вода и саксаул. Закон «товар — деньги — товар» не работает. Бородачи Энгельс и Маркс отдыхают.

Ваня задумчиво харкнул в окно:

— Юра, расскажи подробней.

По мере моего повествования рыжие брови Ивана вползали всё выше и выше.

— Скверные дела… — наконец изрек он.

— Твое резюме? — фыркнул Горбунок.

— Погоди, полосатый… Я же в своем Марокко не только миловался с прелестной мегерой, а и читал умные книжки. Пытался уразуметь, почему нам не удается человечество отрихтовать чохом.

— И почему же? — нервически облизнулся я.

Джинн цокнул языком:

— Страдания! Вся закавыка в них. Взять одних русаков… Еще сузим рамки, одних беллетристов. Маяковский с Фадеевым застрелились. Есенин с Цветаевой повесились. Венедикт Ерофеев с Высоцким ухайдакали себя водярой.

— Увы мне увы… — понурилась зебра.

— А есть еще ученые, композиторы, политики, спортсмены… Картинка, блин, та же, — пыхнул беломориной.

— Минутку! — сайгаком вскочил я на табурет, достал с антресолей золоченую коробку с сигарами «Гавана». Подарок самого Фиделя Кастро Рус. — Курнем это. Затопчи вонючую дрянь.

— «Беломор» не тронь! Святое…

— Пойми, элитный дымок натолкнет тебя на горние мысли.

Иван взял сигару, откусил кончик, зашмалил.

— Горних мыслей и так как грязи…

Джинн выпустил изо рта сердечко стодолларового дымка.

— Ничего… Однако, мой табачок горазд забористей… Так вот. Дело даже не в суициде. А в мучениях. Надо посетить випов в их роковые минуты. Так сказать, дорога ложка к обеду. Подкорректировать карму. Заставить глядеть на мир без пессимизма.

— Такое возможно? — ошалел я.

Джинн оскалился:

— Юрик, я в теме. Проштудировал сотни томов. Шопенгауэр, Кант, Спиноза…

Ноздри зебры раздулись, ну прям боевой скакун:

— Докажи!

— Возьмем Высоцкого… Первый «Мерседес» в Москве. Жена — популярная актриса, француженка. Концерт в Голливуде. Феерический успех. А он, как сапожник, квасил.

— В смысле, заливал за воротник? — уточнил Горбунок.

— Именно! Страдал, что его не принимают в чмошный Союз Писателей. Вопиющая глупость… Его шлягеры раздавались почти из каждого окна. Его с восторгом слушали партайгеноссе Кремля и КГБ.

Моя сигара погасла:

— Ваня, мне кажется, ты все упрощаешь. Причина страданий Высоцкого потаенна и смутна.

— Давай-ка, Юрок, у него и спросим.

Джинн крутнулся.

 

2.

Мы оказались на проселочной тропке. Вокруг — хлеба, хлеба… Чуть в отдалении скривившаяся маковка деревенской церквушки. У обочины дороги припаркован мерс. Дряхленький, забрызганный грязью, видавший виды. По стежке же, петляющей сквозь золотые колосья, на четвереньках бежит мускулистый мужчина. Верняком — к собору.

— Все дороги ведут к храму… — вздохнул Горбунок.

— Вот вам Высоцкий, — дернул Иван кадыком.

— Чегой-то с ним? — я поежился.

— Спроси.

— Кхе-кхе… — откашлялся от волнения. Не каждый день удается увидеть легендарного классика. Тем более, бегущего на четырех точках. Среди тучных хлебов. — То-о-ва-а-арищ! На пару слов…

Владимир Семеныч повернул к нам умытое слезами лицо:

— От винта! Я к Богу ползу. Не препятствуй!

Джинн зашмалил «Беломор»:

— А зачем вы вспомнили дальних родственников, приматов? Несподручнее ли передвигаться на своих двоих?

— Уничижение хочу ощутить, — басовито проворчал Высоцкий. — Грехов по горло.

— Самоуничижение паче гордости! — зебра в слепом раздражении выдернула из кочки лопух, смачно сжевала.

Тут уже в словесную перепалку вклинился я:

— Нечего лясы точить! Горбунок, гляди его карму.

— Запросто… — полосатый вертанулся, выпучил вещие глазоньки.

— Не томи! — джинн сжал кулаки.

— Карма чистого, серебристого цвета. Рихтовать нечего…

Объект нашего преследования удалялся. А сельская церквушка, меж тем, зашлась малиновым звоном. Да что малиновым! Казалось, звонарь в дикой ярости вожделеет к чертовой матери сорвать сам колокол.

Владимир Семенович вскочил, живо перекрестился, поклонился оземь.

Галопом к нему.

— Владимир Самуилович! — пророкотала зебра. — Ой, простите, Семеныч. Один насущный вопрос.

— Говорящая? Накатила «белочка»?

— Я — настоящий! — обиделся Горбунок. — Никакой виртуальности. Никакого бреда.

— Из сказки?

Ваня пыхнул папироской:

— Из посткоммунистической Москвы…

— Гости из будущего?

— Вроде того…

— Не верю.

— Придется.

Высоцкий смахнул слезы рукавом вельветовой куртки.

— Допустим… И как там? Закат? Рассвет?

— Какие-то сумерки, — пророкотала зебра. — Был казарменный социализм. Возвели казарменный капитализм. Теперь вот кризис. Типа Армагеддона.

— А меня, в вашем будущем, слушают?

Ваня сбил набок треух.

— C этим полный ажур! Памятник соорудили у Петровских ворот. Мильоны книжных изданий. Тонны воспоминаний. Сняли полнометражный о вас фильм. Лазерные диски с вашими шлягерами на каждом углу.

— Лазерные? Что такое?

— Долго объяснять… — подхватил я. — Даже задним числом в Союз Писателей приняли. Жаль только этот Союз теперь вроде мавзолея Ленина. Усыпальница духа. Обитель упырей.

— Сдох Союз? — оживился Высоцкий     .

— Без сомнения. Хотя здание осталось помпезное, жирные лакеи с золотыми лампасами… Прыгают косяками бляди.

 

3.

Семеныч погладил зебру по холке, задумался.

— Айда к мерину.

Шли в хлебах по пояс.

Высоцкий достал из багажника изрядно потрепанную гитару. Щипнул струну.

— Песня о жирафе. Нет, не годится… Чуть помедленнее, кони! Тоже мимо. А это ничего…

И хрипловатым, неповторимым голосом запел:

 

Спасите наши души!

Мы бредим от удушья.

И ужас режет души

На-по-по-лам!

 

Лицо Высоцкого потемнело. Жилы на шее вздулись. Перекошенные после инфаркта губы еще больше скривились. Недавние богомольные слезы начисто высохли.

От его незамысловатой песенки нас охватил панический трепет.

— Взгляни, будь добр, его карму, — шепнул я Горбунку в мохнатое ухо.

— Так она ж светлее небесной лазури?

— Сейчас отсканируй… Когда он в творческом кураже.

— Если настаиваешь…

Зебра крутнулась.

— Вы не поверите… — тихонько заржал Горбунок, — Сплошь деготь.

Ваня вытряхнул из пачки беломорину:

— Рихтуй, браток!

Зебра исполнила полуверонику:

— Рихтовка кончена.

Владимир Семенович бешено саданул по струнам. Одна из них (кажется, басовая) с визгом лопнула.

— Что-то я нынче не в голосе, — нахмурился менестрель, положил гитару в багажник. — Напиться? Нет, не хочу… И баба мне не нужна. С водки похмелье, а с Верки, что взять?.. Будто сглазили.

— Стопорнитесь с водярой, — наставительно проворчал Горбунок.

Семеныч понурился:

— Эта безнадега после рихтовки?

— Сами молили: «Спасите наши души!» Мы и откликнулись, — упер я руки фертом.

— Поживите растительной жизнью. Ни водки, ни сигарет… — Ваня со свистом затянулся. — Поправьте отношения с режиссером Таганки. Как его там? Любимцев? Любимов? Он уж измаялся прикрывать вас во время ваших гремучих запоев. Да и труппа ропщет.

Классик опустил кудлатую голову:

— Я, что уж греха таить, буйный…

— Настоящих буйных мало. Вот и нету вожаков! — внезапно запел я.

— Пока, ребятки! Истерзали мне душу… — классик впрыгнул в салон устарелого мерина, обдав бензиновой вонью, укатил прочь.

— В нынешнюю Москву? — глянул я на Ваню.

— Вглубь надо идти, к корням, — нахмурился джинн. — К истокам. Копнули мелко.

— Может, к Сократу? — заржал Горбунок.

Джинн затоптал бычок:

— Устами младенца глаголет истина. К афинскому мудрецу!

 

4.

Закованный в кандалы Сократ лежал на топчане.

Философ узнал нас. Мы как-то встречались в наших вояжах по Сыру Времени.

— Опять заваруха?

— Не то слово… — пророкотал Горбунок. — Вы тут чего?

— Завтра по приговору суда должен испить чашу с цикутой.

— Яд такой? — сощурился джинн.

— Его натирают на камне. Растворяют в родниковой воде… Сначала тяжелеют ноги. Потом вырубается сознание. И — бац! — каюк.

Я пригляделся к мыслителю. Небольшого росточка. С обвисшим животом. Черты лица мелкие, даже отталкивающие. Зато лоб поражал монументальностью, очи прожигали насквозь.

— Говорят, я развращаю молодежь. Убиваю веру в богов, призываю поклоняться своим демонам.

Ваня обволокся горьким дымом:

— Это правда?

— Отчасти… Мне предлагают бежать. А я не хочу. Парусник стоит у причала. Только мигни.

Зебра боднула башкой:

— Почему?

— Вот скажите мне, русаки, Смерть — зло или благо?

— К шаману не ходи. Конечно, зло! — сплюнул джинн.

— А вдруг смерть — величайшее благо?

Горбунок раздраженно перецокнул копытцами:

— Начинается… Жонглирование силлогизмами. Вербальное мошенничество.

Ваня затоптал бычок:

— Высокочтимый Сократ, мы прибыли не для упражнений в риторике. Россия в огне. А сгубили ее, по нашему разумению, вип-страдальцы.

Гремя кандалами, Сократ мускулисто прошелся по камере.

— Страдальцы? Ай, как любопытно! Уточним понятие.

— Не надо ничего уточнять! — взвыл полосатый.

— Милок, никогда не отдавайтесь во власть эмоций. Все поверяйте ледяным разумом.

Джинн сбил набок треух:

— Так вы не страдалец?

— А то!

 

5.

— Выходит, мы прибыли не по адресу? — искренне я огорчился.

— Нет, почему же? Давайте поболтаем. Одному тут — скука.

— Болтайте, болтайте… — услышали мы детский ломкий голосок.

Обернулись.

В глубине каменного мешка на мешке с древесным углем сидела невысокая девчушка. Лет 18-19-ть… Одета по-нашему, из 21-го века. Клетчатая кофейная юбка. Белая блузка. Оранжевые кроссовки. На белокурых волосах огромный красный бант.

— Кто такая? — агрессивно пророкотал Горбунок.

— Я-то? Пожалуй что, дьявол… Точнее, дьяволица. Если учитывать мой женский пол. Зовут — Маруся. Для корешей — Руся.

— Это и есть ваш демон? — скосился я на Сократа.

— Первый раз вижу! — диву дался мыслитель.

Ваня упер руки в бока:

— Так кто же вы, чёрт подери?!

Руся подошла к нам с раскачкой в бедрах. Присела на край топчана.

— Я же вам сказала. Дьяволица. Матушке Смерти опротивело хороводиться с вами. А мне в охотку.

Сократ потер ладони:

— А сама матушка Смерть завтра будет? Когда?

Дьяволица оскалилась:

— Лично мне ваша судьба — по барабану. Я хочу помочь только им.

— Чем же? — джинн длинно сглотнул.

— Подсказать вип-страдальца…

Пригляделся к Русе. Крепкая грудь под полупрозрачной блузкой от каждого движения так и ходила. Ножки точеные. С недавней эпиляцией. Круглые, подростковые коленки. Во всем ее облике — нечто ребячье и… хамоватое. Лицо в веснушках.

— А сколько вам годков, дражайшая барышня? — я поддернул мотню. — Лет триста, не меньше?

— Исполнилось 19-ть, — оскалилась Руся. Словно невзначай, сокровенно развела и сжала ноги. — Это к делу не относится. Так подсказать мученика?

— Даже умирать расхотелось… — огорченно зажмурил левый глаз Сократ. — Назревает трагедия! Драма!

— Так кто же это? — раздул усы Горбунок.

— Сергей Довлатов…

— Кто такой? — мудрец вскинул бровь. — Я думал, вы укажите на Зевса. Старик обожает страдать. Жалуется на артритные боли. С похмелюги простреливает по диагонали затылок.

Дьяволица поджала губы:

— Мифотворчество меня не колышет. Только реальность.

— А не слишком ли мелко по исторической шкале? — я искренне озадачился. — Влияние страдальцев на род человечий должно идти из тьмы веков, из стоеросового корневища.

Руся опять еще пару раз развела и сжала коленки.

Мошонка моя валдайским колокольчиком зазвенела.

— А убойная слава Донатовича? Многие именно с него делают жизнь, как раньше с Дзержинского.

Зебра мотнула хвостом:

— Наверно, вы правы…

— Хотел бы я отказаться от чаши с цикутой и отправиться с вами, — вздохнул Сократ. — Ай не могу, храни меня Зевс, противиться своим демонам.

 

6.

Сергей Донатович сидел за кривоногим столом в скособоченной избенке. Я на глаз прикинул географическую привязку. Деревня Сосново… Повсюду расстилались пушкинские дали. Чахленькие березки-осинки, вдалеке частоколом синел еловый лес.

На столе перед Довлатовым высилась початая бутылка водки. Граненый стакан. К стене кнопкой прикреплен рукописный плакат: «35 лет в дерьме и позоре».

— Кха-кха, — из деликатности откашлялся я.

— День рождения у меня, — Донатыч к нам повернулся.

— Плакат-то снимите, — джинн поморщился.

— Книгу, суки, рассыпали в Таллине, — вздохнул Довлатов. — Супруга с дочкой уезжают на Запад. Меня доблестные чекисты считают тунеядцем и содержателем притонов.

— Мы в курсе… — Ваня со скрипом сел на панцирную кровать.

— Всё кончено.

— Не стоит так убиваться! — заржал Горбунок. — К пятидесяти годам у вас все устаканится. Добьетесь гремучей славы. Станете безраздельным владельцем движимого и недвижимого имущества.

Довлатов плеснул водку в стакан. Стремительно выпил.

— Вы бы закусывали, — посоветовал я. — Иначе войдете в состояние грогги.

Донатыч подозрительно глянул на меня:

— Хочешь накатить? Тут лишь на дне малехо.

— Делов-то, — джинн усмехнулся. С дымящейся в уголке рта папиросой встал, крутнулся на каблуке. Опустил на столешницу с дырявой клеенкой мельхиоровый поднос. А на нем — заледенелая водка и тарелка с жаренной (с пылу с жару!) мойвой.

— Не мог рыбину приличней навертеть? — нахмурилась зебра.

Обжигая пальцы, Довлатов — хвать мойву:

— Все замечательно… У меня есть приятель, Митя Руль, он яблоко умудрялся разрезать на 64-е части. Я и такой рад закуси. А тут и «Столичная»! Пир духа!

— Сканируй карму, — Ваня шепнул зебре в ухо.

— Мигом, — Горбунок крутнулся, выпучил зенки.

— Ну?! — подались мы телесами к полосатому корешу.

— Сплошь деготь! Стократное пожелание собственной смерти.

Сережа ухмыльнулся:

— У меня тут недавно зуб загнил. Щеку разнесло так, стыдно на люди показаться. Бабок нет. Сижу трезвый. С раздутой мордой, что сыч. Пожелание собственной смерти запредельное.

Ваня отмахнул дым от лица:

— А вы никогда не пробовали себя полюбить? Крепко? По-настоящему? По-мужски?

— Вы о мастурбации?

— Тьфу!.. Я говорю о чистой любви.

— Не пробовал.

— Так попробуйте!

— Only love! — голосом Элвиса Пресли, не переврав ни единой ноты, завопил Горбунок.

 

7.

— Рихтуй его карму! — жестко обронил кудесник.

Только Горбунок изготовился к инфернальному виражу, как в горницу вошел мужик в портках, до черноты загорелый, в руках держал наперевес увесистую берданку.

— Серега, подсолнечное масло в наличии? Затвор надо смазать. Сука, скрипит.

Довлатов плеснул водку, с наслаждением выпил. На скулах его проступил клубничный румянец. Пояснил:

— Хозяин мой… Сорокин. Михал Иваныч… Ты куда собрался, чудила? Опять в Лизку стрелять?

Сорокин не мигая глядел на водочную бутылку.

— Если будет крайняк, я и руками придушу. Как кутенка!

Сергей придвинул Сорокину стакан:

— Накати.

Сорокин тотчас опрокинул емкость в бездонную глотку.

— Как на сковороду плеснул… Аж зашипело!

Донатыч хмыкнул:

— А подсолнечного масла у меня нет. И завязывай ты со своими разборками. Окажешься на нарах. Небо в клетку. Вилы!

— Сидеть — не работать! — брякнул Сорокин.

Ваня затушил бычок о каблук:

— Горбунок, рихтуй их карму. Дуплетом!

— Это чего же, лошадка говорящая? — горячо заинтересовался Сорокин.

Горбунок, не проронив ни слова, сделал магический круг.

— Рихтовка закончена!

Михал Иваныч гулко зевнул:

— Что-то в сон потянуло… Поджопник Лизке дам завтра.

Поддернув портки, отчалил с берданкой под мышкой.

Донатыч же, к нашему вящему изумлению, налил себе стакан русской, залпом осушил.

Я укоризненно покачал головой:

— Что-то с дуплетом, Горбунок, у тебя не того…

— Могу сеанс повторить.

— Пить — это моя планида! — расхохотался Сергей. — Однако бутылка пуста, навертите другую.

— Патента на производство алкогольной продукции у меня нет, — нахмурился джинн.

— Дай-ка я крутнусь. Просканирую карму, — заржал Горбунок.

Вертанулся.

— Поразительно, вся из золотых нитей…

— Во-во! — Серега поймал мойву за хвост. Поднес к носу. — А запах-то, запах!.. Значит, говорите, к 50-ти годам добьюсь славы?

— Оглушительной! — подтвердила зебра. — Индекс упоминания в интернете будет зашкаливать.

— Что такое интернет? А, ладно!.. Надо стопорнуть с водярой… Хотя бы на день.

 

8.

Вернулись в столицу. Приглядываемся… Вроде всё как всегда. Да нет же, решительно всё иначе!

Бомжы у кострищ с сосисками («Студенческие») исчезли. Зазывные табунки шлюшек не проскакивают. Подтянутые полицейские насвистывают арию «Железного болеро» Равеля. И, главное, почти у каждого хомо сапиенса в руках толстенная книга. На обложке сытое лицо. Расплылось в ухмылке. Название вполне оптимистичное, хотя и нагловатое: «Возлюби себя как бога».

Позвонили нашему обожаемому президенту, Абрамкину. Испросили разъяснений.

Голос вертикали вибрировал от восторга:

— Оказывается, никакого кризиса не было. Точнее он был, да только в наших сердцах. Тут, пока вас не было, мессия появился, настоящий пророк. Кобылкин… Егор Исаевич. Директор наркологической клиники «Путь надежды», что на Чистых Прудах. Его труд «Возлюби себя как бога» все перевернул с ног на голову. Вру-вру! С головы на ноги.

— К метро «Баррикадная» клянчить милостыню больше не ходите? — вопросительно прошептал Горбунок. — С замурзанной иконкой на груди?

— Ни боже мой! Перечитываю Кобылкина уж в третий раз. К себе переполняюсь лютой симпатией! Управлять же самовлюбленной страной — одно удовольствие. Приходите сегодня вечерком на Красную площадь. Там будет гуртовое чтение доморощенного пророка.

Джинн с медитативной медлительностью раскурил «Беломор»:

— А читать-то кто будет?

— Так сам же Кобылкин… Прямо по мегафону, с Лобного места.

Добрели в Перово. Пошамали глазунью на скорую